Я посмотрела на сестер и увидела, что Энн крепко сжала руку Евы.
В груди кольнуло. Я не проявляла к Хадсону той же доброты, что и к сестрам. Он открыл мне правду, а я от него отвернулась. Но бывают раны, которые не исцелит даже любовь.
— Лина! — возразила мама, распахнув глаза.
— Что она хочет сказать? — прошептала Ева.
— Не знаю, — ответила Энн. — Мама, что «Лина»?
— Неправильный. — Мама посмотрела в потолок и глубоко вздохнула. — Выбор.
— Лина знала о моем выборе! — Я подняла правую руку, и ее взгляд как магнитом притянуло к кольцу. — Она отдала кольцо Хадсону для меня как послание. Она хотела, чтобы я не позволила тебе манипулировать мной так же, как ею. Она хотела, чтобы я сама выбрала свой путь, слушала свое сердце и выбрала любовь.
— Его выбор. — Мама выпучила глаза. — Не та. Девушка.
Ева вскочила:
— Мама! Алли, она сама не понимает, что говорит.
— Разумеется, понимает, — ответила я. — С памятью у нее все в порядке, и она не в первый раз выражает свои чувства.
Без веревок, которые стягивали меня, мамины слова упали в иззубренную пустоту между нами. Они были резки и уродливы, но меня не трогали. Я сделала шаг к ней:
— Я устала доказывать тебе, что я хороша, устала заставлять себя работать до изнеможения и разрываться на части. Я устала добиваться твоего одобрения, как будто это какая-то игра, где ты постоянно передвигаешь штанги ворот. С меня хватит. — Я опустила руку. — Всю жизнь я любила тебя, боготворила, преклонялась перед тобой, но я больше не хочу твоего одобрения. Отныне, что бы я ни делала, все будет только ради меня самой.
Я бросила на маму прощальный взгляд, развернулась и направилась к двери.
— Пятая! — крикнула она.
— Пока, мам. — Меня догнала Энн.
— Буду заглядывать почаще, — пообещала Ева и поспешила за нами.
— Пятая!
Написанный холст ударился о стену справа от нас.
Я медленно обернулась:
— Кстати, дочь Лины тоже танцует. Она красивая, умная, настойчивая… и талантливая. Мы с Элоизой учим ее, и я знаю, что ее ждет большое будущее, потому что с ней занимаешься не ты.
Энн взяла меня за левую руку, и я вцепилась в нее изо всех сил. Мы переступили порог вдвоем, а Ева шагала за нами, чтобы мы все прошли в дверь.
— Ноги-раскоряки! — крикнула мама.
— Мать-раскоряка, — бросила ей Энн через плечо.
Ева закрыла за нами дверь, и я наконец вдохнула полной грудью. Подошла доктор Уэйкфилд. Энн извинилась перед Рейчел за то, что мы взволновали маму, а я сосредоточенно принялась вдыхать носом и выдыхать ртом, чтобы меня после моей тирады не вырвало.
— Привет, док. Красивый пучок, — сказала Ева, гладя меня по спине.
— Спасибо, — ответила доктор Уэйкфилд, проведя рукой по блестящим черным волосам. — Иногда под вашу маму проще подстроиться.
— Сейчас ей хуже, чем несколько недель назад, а с январем просто не сравнить, — заметила Энн. — Она дольше подбирает слова. И предложения, если она их все-таки складывает, обрывочные.
Доктор Уэйкфилд кивнула:
— К сожалению, сканирование показало значительный регресс в коре головного мозга. К счастью для нас, ни память, ни двигательная активность пока не пострадали, хотя мы отмечаем, что вспышки агрессии участились. Мы делаем все, что в наших силах, чтобы уберечь ее и поддерживать активный образ жизни на сеансах физиотерапии, рисования и всего остального, что мы обсуждали.
— Она пишет? Читает? — спросила Энн.
Ева напряглась.
— Мы уже несколько месяцев не можем наладить с ней контакт, поэтому точно сказать не могу: то ли она не в состоянии, то ли упрямится, — ответила доктор Уэйкфилд. И обвела нас взглядом. — На данном этапе… — Тут она осеклась и вздохнула. — Не могу сказать, сколько еще времени она будет в здравом уме. Вы, девочки, сделали все, что она просила, чтобы подготовить ее физически, но ее недуг прогрессирует слишком быстро.
Мы поблагодарили ее, не спеша прошли мимо палат других пациентов и начали спускаться по широкой лестнице.
— Стоит отдать маме должное, — сказала Ева, когда мы спустились на первый этаж. — Она выбрала самый снобский интернат, известный человечеству.
— Неизвестный, — ответила Энн с грустной улыбкой. — Поэтому она его и выбрала.
Мы прошли по гербу Бруксфилдского института и вышли на влажный августовский воздух.
— Тебе лучше? — спросила Энн, достав из сумочки ключи.
Я покачала головой:
— Нет. Это была не совсем честная борьба.