— Как ты вообще здесь оказался?
Я переступила с ноги на ногу, чтобы снять нагрузку с ноющей лодыжки. Операцию на ахилловом сухожилии провел лучший хирург-ортопед страны, но заживление все равно шло медленно, а прогнозы были довольно мрачными. Мне и так повезло, что я уже ходила самостоятельно, однако я ни за что не призналась бы в этом вслух, особенно Хадсону.
— Я здесь живу, — ответил он и провел рукой по мокрым волосам, стряхивая капли, а затем глянул через край пирса на воду. — Опять кепку утопил.
— Так и не избавился от привычки нырять в океан и спасать пловцов, которым ничего не угрожает?
Я провела рукой по низко собранному хвосту, выжала из волос холодную соленую воду.
— Во-первых, в первый раз, когда я прыгнул за тобой в воду, угроза была. — И он отвел глаза от океана, видимо, распрощавшись с надеждой вернуть кепку, проглоченную бухтой.
— Это было одиннадцать лет назад… — возразила я.
— А во-вторых, да, такая у меня работа — нырять и спасать людей. Но мне казалось, я научился снимать любимую кепку, прежде чем прыгать в воду.
И Хадсон уронил руки.
— …и я прекрасно плаваю! — договорила я и опешила. Какая еще работа? Пока до меня доходил смысл его слов, между нами висела тишина. — То есть ты стал пловцом-спасателем? Исполнил свою мечту.
В глубине души шестнадцатилетняя я разразилась овациями, но на нее тут же шикнула стерва, в которую я превратилась.
— Да.
Хадсон улыбнулся. С него капала вода; наверное, надо бы предложить ему полотенце, раз уж он нырял за мной из благих побуждений.
— А ты — всемирно известная балерина, — сказал он, склонив голову набок и глядя мне в глаза. — Или лучше «звезда „Секондз“»?
Я фыркнула:
— Это все Ева. Я просто разрешила ей пользоваться моим именем и иногда снимаюсь в видео.
Мы с Хадсоном Эллисом говорим о «Секондз». Сюр какой-то.
— Так и думал. Тебя никогда не интересовало одобрение миллионов; ты хотела получить одобрение только одного человека.
Он отжал низ своей футболки.
Ушам своим не верю. Наверняка мой психотерапевт сейчас доволен, хоть и находится в Нью-Йорке.
— Миллиона и ста тысяч. А ты слишком плохо меня знаешь, и не тебе рассуждать, что мне нужно, — сказала я.
Плотнее запахнув полотенце, я прошла мимо Хадсона по старому пирсу, радуясь, что папа построил его четыре метра шириной и теперь нас разделяет почтительное расстояние.
— Ты не ответил на вопрос, Хадсон. Зачем ты пришел?
Чтобы попросить прощения. Объяснить, почему так и не позвонил. Вот что мне хотелось бы услышать.
Он пошел за мной по пирсу и через широкую платформу, которая служила фундаментом для лодочного сарая, пока его не снесло штормом.
— Я поклялся на мизинчиках.
— Что? — в изумлении оглянулась я.
— Надеялся, что моя племяшка ошиблась и тебя не окажется дома. А теперь, честно говоря, даже не знаю, что делать, — сказал Хадсон и взъерошил промокшие волосы.
— Что ж, прости, что доставила тебе столько неудобств.
Сила моего сарказма могла бы противостоять самой высокой волне. Я зашагала вверх по деревянной лестнице к дому, Хадсон отставал всего на пару шагов. На полпути тупая боль в лодыжке сменилась острой, и я захромала. Впрочем, совсем чуть-чуть.
— Мы бы не стали тебя беспокоить, если бы… — Он осекся на полуслове. — Ты как? Джунипер, моя племянница, говорит, что ты проходишь реабилитацию.
В его голосе правда была тревога, или мне послышалось?
Спасибо, обойдусь как-нибудь без его заботы.
— Я помню, как ее зовут. Кэролайн и Шон удочерили ее в тот год, когда я была здесь в последний раз.
Вряд ли сестра Хадсона знала о нашей с ним дружбе. А если бы и знала, все равно ни за что не подпустила бы меня к своему ребенку. Я оглянулась и увидела, что он смотрит на мою лодыжку, на белесый шрам в обрамлении двух розовых. Отвернувшись, двинулась дальше.
— Со мной все в порядке.
— Ахиллово сухожилие? Опять?
— Опять? — Я резко остановилась и обернулась. Мокрые волосы, собранные в хвост, ударили меня по плечу. — Значит, ты знал? — Старый шрам на сердце разошелся. Незажившая рана отозвалась новой жгучей болью. — Ты знал, что я порвала его в аварии? И про аварию знал?
Все мои худшие опасения и безобразные мысли вернулись. Он знал. Он, черт возьми, знал, но все равно пропал.
— Все это время где-то в глубине души меня мучил вопрос, не злишься ли ты на меня за то, что я тогда так и не пришла. Думала, ты поэтому уехал на сборы, не сказав ни слова. А ты, оказывается, знал, что со мной случилось?