Зачем Пашка встал, и сам не мог объяснить. Протянул руки, принял монашку — лицо у нее было белое, безумное, и сама она казалось бесчувственной, как мешок с картошкой. Пацан выбрался сам, спрыгнул. Пашка не сразу понял, что стрельба закончилась. Заорали с той стороны поезда — банда опять лезла в вагон.
Машинально подхватив саквояж, Пашка побежал во тьму. Впереди мелькала светлая рубашка мальчишки, монашку пацан почти насильно волок за руку. Они свалились у кустов, и Пашка их догнал. Мальчик, ткнул рукой в темноту:
— Туда!
— Левее, лес ближе.
— Нет, они туда побежали.
Пашка не был уверен, что снова хочет видеть безумную барышню с ее разрубленной полуголовой. Ну, ее к дьяволу. Да и прапор-беляк туда же может утекать. Но мальчишка уже ухватил за рукав, потянул. Монахиня едва держалась на ногах, пошатывалась. У поезда опять шла стрельба, раздавались крики. Нет, нужно оттуда подальше убираться. Пашка, сжимая саквояж и пригибаясь, зашагал следом за пацаном. Сырая трава цепляла за сапоги, путала ноги.
Плохо. Два проникающих в брюшную полость, и еще ключица перебита. От последнего, скорее всего, майор и без сознания. Блузку Катя уже разорвала, прижала тряпки к ранам, — толку-то? Профессиональная медицинская помощь срочно нужна. Ну же, толстяк, очнись!
Эвакуировать человека в бессознательном состоянии невозможно. Неконтролируемый мозг может увести тело по любым координатам, и координировать такой Прыжок со стороны практически невозможно.
Давай, толстый, возвращайся. Хоть на минутку!
Левый глаз самой Кати ничего не видел, кровь заливала-заклеивала. Голова кружилась от кровопотери. Надо бы остановить кровь, пока сама не свалилась. Только касаться собственного лба девушка боялась, — по ощущениям, череп разрублен, а увидеть собственные мозги на пальцах — нет уж, увольте.
Ну, ты придешь в себя, сукин сын или нет? Давай — давай!
Катя стянула с майора пиджак, разодрала ворот рубашки. С силой похлопывала по шершавым щекам. Плеснула коньяка из полупустой бутылки.
Ресницы вроде бы дрогнули.
— Его, наверное, посадить нужно, — неуверенно сказал прапорщик. — При ранениях в живот….
— Пошли на хер! — зарычала Катя. — Вон отсюда! За кусты, пошли, суки! Живо!
Все четверо остолбенели. Монашка, казалось, вот-вот хлопнется в обморок. Пашка застыл на полусогнутых. Залитая кровью девка и раньше была на диво страшна, а сейчас, с белозубым оскалом на черном лице, вообще походила на чертовку.
Катя швырнула бутылку, угодила прапорщику в живот, — тощий очкарик хрюкнул, согнулся пополам.
Первым опомнился мальчишка, схватил за рукав свою спутницу, дернул за штаны Пашку:
— Уйти нужно.
Больше Катя не отвлекалась. Ресницы Виктора Михайловича вздрагивали. Он застонал, потянул руку к животу. Катя перехватила руку.
— Не трожь! Слышишь меня? Витюш, ты слышишь?
— Ну… пулемет…
— Хрен с ним. Сейчас уйдешь. Сразу в госпиталь. Все будет хорошо. Только ты продержись пару минут. Ты хорошо соображаешь?
— Да, — майор открыл глаза. — Тебя… что?
— Нормально. Так — сейчас представь двор "К-ашки". Живенько представь, с подробностями. Я активирую чип возврата. Держись две минуты. Понял?
— Понял. Катя… сможешь, доделай…. Важно…. Главное, его возьми…
— Хорошо-хорошо. Возьму. На посту "К" сколько телефонов?
— Два, оба черные. Катя…
Девушка нащупала под кожей на груди майора зернышко капсулы, раздавила. Отшатнулась, сосредоточившись на воспоминаниях мельчайших деталей залитого летним солнцем двора родного отдела.
***
Монахиня сидела, уткнув лицо в широкие ладошки. Мальчик присел на корточки рядом, все усмехался-подмигивал.
Мужчины топтались за кустами.
— Добьет она его, — прошептал Пашка, кивая в темноту. — Чтоб не мучался. Ему все брюхо продырявило. Не жилец.
— Вряд ли, — так же шепотом ответил прапорщик, — заранее сказать нельзя. Мощный мужчина. Впрочем, она тоже сильна. Волокла своего… друга, почти в одиночку. Из меня помощник неважный.
— Что ж вы так, ваше благородие? — пробормотал Пашка. — Такой видный господин, образованный, и на тебе, помочь барышне не мог.
Прапорщик строго глянул сквозь свои круглые очки:
— Я после контузии. А вы что же, бойкий юноша? Вы-то что отстали? Труса изволите праздновать? Из тех изволите быть, кто из подвалов погавкивает, за хамскую власть агитирует?
— Давай, ваше благородие, шлепни меня, раз бандиты не дострелили, — пробормотал Пашка, глядя, как офицер неловко нащупывает кобуру.
— Бандиты? А ты сам-то кто? — прапорщик, наконец, поймал рукоятку нагана.
В этот миг Пашка врезал ему с левой в челюсть. Офицер гукнул, отлетел, Пашка прыгнул следом. Покатились по траве, вдвоем цепляясь за наган. Монашка застонала, не отводя ладоней от лица. Мальчик встал, нерешительно забормотал:
— Ну что вы? Зачем?
Пашке показалось, что его лошадь в бок лягнула — мигом слетел с офицера, закорчился на земле. Прапор схватился было за револьвер, но получил под дых ничуть не слаще Пашки. Чернолицая барышня стояла над ними, еще раз замахнулась ногой:
— Не навозились? Вояки, бля… Поезд на месте стоит. Идите, атакуйте. Или мне вам здесь всласть вломить?
— Не надо, — Пашка, держась за бок, отполз подальше. — Мы так, ненароком.
Прапорщик ничего не мог сказать, ухватился за живот, очки в возне слетели, — изумленно пучил глаза. Ну, да, больно.
Девушка подняла наган, проверила барабан:
— Понятно. Прапор, ты никогда шпалер не заряжаешь?
— Патронов нет, — прохрипел прапорщик.
— Что ж за револьвер хватался? — простонал Пашка.
— Для острастки. Хотел тебя, быдло, на место поставить, — огрызнулся офицер, с трудом садясь.
Девушка бросила наган, взяла прислоненный к дереву карабин, щелкнула затвором:
— Господин доброволец, извольте патроны выдать.
— Нету, — пробурчал прапорщик. — Не нашел в темноте.
— Мудак вы, господин доброволец, — коротко резюмировала девушка, тыльной стороной ладони размазывая кровь все текущую по щеке. — А где твой ствол, кудрявый?
Пашка пожал плечами:
— У поезда где-то. Что я вам, солдат, что ли?
Девушка неприятно, дребезжаще, как жестянка, засмеялась:
— Вы что, идиоты? Два патрона на всех припасли?
— У вас маузер был, — прохрипел прапорщик.
— Вот именно, — поддержал Пашка. — Ты сама-то…
— Рты закрыли, — девушка села на землю, ее сильно качнуло. — Пустой маузер. Уроды, блин.
Монашка вдруг громко, в голос, зарыдала.
— Дайте ей по башке, — пробормотала девушка. — Всю округу соберет, божья невеста.
— Не надо, — мальчик ухватил монахиню за руку. — Она сейчас прекратит. Просто боится, что снова стрелять станут. Тише, сестра Мавра, тише.
Монахиня всхлипывала чуть тише.
Девушка шарила по карманам, на ней был просторный пиджак ее плешивого спутника. Найдя носовой платок, начала осторожно оттирать свое жуткое лицо:
— Пацан, скажи своей Мавре, пусть меня перевяжет. И что-нибудь из тряпья почище найдите. Кровь нужно остановить.
— Я перевяжу, — пацан поспешно завозился с подолом своей рубашки. — Не сомневайтесь, вчера свежую одел. Промыть бы рану.
— Бутылку возьмите, она там валяется, — вяло приказала девушка, — ей явно было плохо. — Малый, ты точно бинтовать умеешь?
— Я у лекаря учился. Водку принесите кто-нибудь, — мальчик принялся поспешно раздирать на ленты подол рубашки.
Пашка сумрачно посмотрел на прапора:
— Пошли, ваше благородие?
— Мертвецов боишься, что ли? — догадался прапорщик.
— Чего их бояться? У тебя-то наган и вообще ты образованный, — туманно объяснил Пашка.
Они прошли через кусты. Пашка осторожно выглянул на прогалину и замер. Валялся саквояж, но тела не было. Неужто закопала? Да нет, быть не может. Ожил, что ли?