— Э-э, а где же он? — недоуменно прошептал шибко догадливый прапорщик.
— Вознесся, — насмешливо объяснил Пашка, украдкой перекрестился, и осторожно вышел на прогалину.
В бутылке еще булькало. Пашка сунул бутыль прапорщику, принялся собирать в саквояж выпавшие вещи.
— Ты только, ваше благородие, не вздумай меня бутылкой по кумполу угостить. Только разозлюсь. Башка у меня крепкая.
— Я уже догадался, — насмешливо сказал прапорщик. — Сотрясения мозга у пролетариата в принципе не бывает.
— Тем вас и ломим, — пробурчал Пашка.
Они пошли обратно.
— Слушай, коммунарий, а кто она вообще такая? — тихо спросил прапорщик.
— Ясно кто — черт в юбке. Ты, ваше благородие, как хочешь, а я шмотки отдам и сматываюсь. Она очухается — задавит. За карабин брошенный. Ну, или еще за что.
Прапорщик промолчал.
Катя сидела, опираясь спиной о ствол дуба. Мальчик экономно смачивал клок ткани спиртным, протирал лоб девушки. Катя шипела и плевалась короткими, непонятными отроку словами.
— Кость цела, — прошептал мальчик.
— Да? А будто голые извилины протираешь. Что б он сдох, этот Шустов. Клопомор проклятый. Шрам большой останется, а? Зашить бы.
— Я могу свести края. Почти незаметно будет.
— Ох, бля… ты что хирург пластический, что ли? Спроси у этих ослов иголку с ниткой. Может у твоей святой курицы найдется? Вот срань, жжет-то как.
— Нет у них иголок, — мальчик смотрел в страшное, черное от полузапекшейся крови лицо девушки. След сабельного клинка рассекал левую часть лба, разделял бровь надвое, левый глаз был едва виден. — Вы не беспокойтесь, я немного целительству учился. Хуже не будет.
— Это уж точно. Валяй, кожу расправь, еще раз промой, и забинтуй. По-возможности, аккуратнее.
Катя жевала толстый рукав пиджака, боль прошивала голову насквозь. Руки у мальчишки были просто ледяные, боль даже слегка отступала, тут же вгрызаясь снова.
— Всё, — сказал мальчик, обтирая ладони о штаны.
— Мерси, — Катя судорожно хватала ртом воздух. — Молодец. Доктором вырастешь, — она дрожащими пальцами пощупала повязку на лбу. — Правда, молодец. Тебя как зовут?
— Прот.
— А?
— Прот. Фамилия — Павлович, — отчетливо, по слогам, сказал мальчик.
— Понятно. Значит, первый из Павловичей? Удружили тебе
— Греческий разумеете? — мальчик не слишком удивился.
— Слегка понимаю. Скажи, Прот, зачем эта свора вас отлавливала?
— Не знаю.
— Врешь. Ты мальчик умный. Скажи лучше сам.
— Истинно говорю — не знаю. Догадки есть. Только я вам потом скажу. Вам, Екатерина, сейчас отдохнуть нужно.
— Говори сейчас. Я непонятного не люблю, — глаза Кати закрывались. — Ты кто, Прот?
— Я объясню. Позже, — мальчик взял за запястье. Пальцы у него были совсем холодные, покойницкие. — Крови из вас много вышло. Отдохните.
— Пусть эти охраняют, — пробормотала Катя. — Скажи — урою, если что…
— Скажу. Вы…
Катя поплыла, еще смотревший на мир глаз неудержимо закрывался. Девушка обмякла.
Глава 6
"Украина для украинцев!
Отже, вигонь звидусиль з Украини чужинцив-гнобителив".
Бок толкнуло болью еще раз, но Катя очнуться никак не могла.
— Сдохла, чи що? — голос был озадаченный, шепелявый.
— Та не возися, на шию наступи, нехай гадюка додохне, — посоветовал голос побасистее.
— От, заворушилась, — удивился шепелявый.
Катя с трудом села. Голова неудержимо кружилась. Правый глаз неохотно приоткрылся, девушка дрогнула от боли в спекшемся лице. Попробовала тронуть щеку, пальцы сами собой отдернулись — сплошная корка.
— Яка страшнюча, — с брезгливостью сказал басовитый. — А ісподнє шовкове. Ізвозюкалася уся, куди його тепер? Добити би треба, та заховати.
Катя пыталась сосредоточиться. Четверо с обрезами — селяне. Двое постарше — тот, что с редкими усами, в замызганной поддевке, как раз и проверял пинками жизнеспособность изуродованной девушки. Второй посолиднее, в богатой смушковой папахе. Две парней помоложе, похоже, сыновья. Офицер с забинтованной головой и кудрявый паренек, — эти Кате казались смутно знакомыми, стояли с поднятыми руками. В траве сидела всхлипывающая монашка, держалась за лицо.
Что-то здесь произошло, но что именно, Катя сообразить не могла. С головой было вовсе неладно.
Офицеру и парнишке надежно стянули руки за спиной. Один из молодых хуторян с опаской присел за плечами у Кати:
— Эй, страшенна, грабки давай.
От громкого голоса завибрировало в виске. Только не орите и не трогайте.
— Вставай, шльондра, — девушку силой поставили на ноги.
В глазах потемнело, Катя покачивалась, но стояла. Почему рукам неудобно?
Хуторяне разговаривали. Катя слушала, но смысл не улавливала. За пояс бритого был заткнут маузер, и это почему-то вызывало смутное недовольство. Что-то не так должно быть. Откуда вообще все эти люди взялись?
— То правда, що чорницю туди-сюди водити, — рассудительно сказал старший. — Вирисклива, страсть.
— Так нехай хлопці оскоромляться. А то мій Андрійко, ужо усю жопень Гнатовій Ольке зам'яв. Ох, Андрійко, приб'є тебе дядько Гнат.
— Ни, я обережно, — ухмыльнулся высокий парень. — Так ми, батьку, по-швидкому? А, дядько Петро? Можна?
— Тільки без гамору. И балуйтеся скоріше, — нахмурившись, сказал старший.
Высокий парень ухватил монашку за плечо. Та едва слышно ахнула, попробовала оттолкнуть крепкую руку. Хлопец ухмыльнулся, цапнул крепче:
— А ну, Дмитро, бери ее. Або не хочеш?
Второй хлопец с некоторым смущением подхватил монашку под другую руку. Широкое лицо девушки исказилось, она хотела закричать, но ладонь высокого хлопца ловко запечатала ей рот.
Офицер судорожно сглотнул, прохрипел:
— Греха, пановэ, не боитесь?
Усатый крепко ударил офицера обрезом. Вторым ударом сшиб на землю, принялся топтать порыжелыми сапогами:
Прапорщик уже не шевелился, и селянин, отдуваясь, сказал:
— От, Петро, ти мені скажи по-сусідськи, — чого москалі такі вперті? Уж сам би о смерті думав, а все нас життю вчить. От порода — гірше жидів, чесно слово.
Старший пожал широкими плечами:
— Та нам що? — усатый сплюнул. — Головне, за хлопчика пусть що обіцяно заплатить. Дві тысячи — воно нам як раз, а, Петро?
Катя сидела, слушала и ничего не слышала. Кусты кружились, забитый кровью нос не дышал, зато в рот упрямо лез густой лесной запах, мешал вздохнуть. Катя тупо смотрела, как по щекам мальчика текут слезы. Прапорщик зашевелился, с трудом подтягивая к животу ноги. Кудрявый парнишка стоял, крепко зажмурившись. Близко, за кустами, возились, утробно ухали.
— Піду, допоможу, — озабоченно сказал усатый. — Шось завозилися.
— Ох, дивися, задаст тобі Мотя, — усмехнулся старший, поправляя папаху.
Катя сидела, прикрыв уцелевший глаз, так кусты меньше плясали. Ведя мальчика за плечо, подошел хуторянин, пнул девушку:
— От ты яка…. Из бар колишних, видать? Знатно тебя оскопили… Прям порося ободрота.
Первыми из кустов вышли парни, за ними раскрасневшийся усатый.
— Що? — с усмешкой спросил старший.
— Не сильно-то и ворушилась, — шепелявый цыкнул сквозь широкую щербину в зубах.
— Витками хоч прикрили?
— Так, дядьку Петро, ми зараз с лопатами повернемося, зариемо, — заверил высокий хлопец.
— Ну, пішли тоді. Снідати давно пора.
Катя брела последней из пленников, изредка ее брезгливо подталкивали в спину стволом обреза. Следом за девушкой шагали шепелявый усач с сыном.
— Зрозуміло. Батьку, дядько Петро с грошами не обдурить? Гроши за хлопчика не маленьки обицяни.