— Не нужно, — на погон легла легкая ладонь. А, Прот.
— Уйди! — простонал Герман. — Мне нужно. Одному. Некуда мне, понимаешь, некуда! Ничего не осталось. А-а, ты же не понимаешь!
— Перестаньте, пожалуйста. Понимаю. Твои это были. С погонами, с мыслями, — всё как у тебя. Только знаешь, Герман Олегович, человек в одиночестве в этот мир приходит, и уходит в одиночестве. Тебе еще не время. Мы не сами испытания выбираем. Нам небо те страдания посылает. Вон оно, небо, — голубое, летнее. Значит, еще не время тебе уходить.
— Да отстань ты с этими поповскими штучками! Ненавижу!
— Я, Герман Олегович, и сам к слову церкви сомнения питаю. Воистину грешен, — Прот вздохнул, перекрестился и неловко присел рядом. — Вы меня простите, я говорю нескладно. Когда жизнь и вправду кончится, вы сами поймете. А сейчас пойдемте. Екатерина Георгиевна ругаться будет. На пальбу мало ли кто наскочить может.
Герман поднял голову, сквозь слезы посмотрел на хромающую между трупов фигуру. Опять мертвецов девка обирает. Чудовище.
Скрипнул зубами:
— Как же я ее ненавижу!
— Да что вы, Герман Олегович, — печально сказал Прот. — Она же как мы, без большой радости по жизни идет. Разве что, в отличие от нас, повернуть в любую сторону может. Но убивает без удовольствия, тут вы сильно ошибаетесь. И счастья личного ей очень нелегко дождаться.
— Счастье?! За что ей счастье? Ей чужой жизнью играть — счастье. Что ей еще — вино, бриллианты, мужчины? Она же убийца, Прот. Понимаешь? Душегуб. Ей в крови купаться, вот истинное счастье.
— Убийца, — согласился мальчик. — Волчица. На дороге не встать — загрызет. Только у нее приказ. Свой долг она выполняет.
— Кто же такую тварь с цепи спустил?
— Не знаю. Только ей не нравится цепной быть. Знает, что счастье ее в свободе.
— Да с чего ты взял? Таким изуверам самый смак в безнаказанности. Кровью упивается, как упырь. Нашла она свое счастье, опьянела навсегда.
— Нет, Герман Олегович, счастье ей куда как сложнее найти. Вот хотя бы рост Екатерины Георгиевны взять…
— Рост здесь при чем? — Герман вытер нос и с изумлением посмотрел на мальчика.
— С таким ростом трудно замуж выйти. Она же ростом с вас, Герман Олегович. А вы мужчина высокий.
Герман тупо посмотрел на девушку. Действительно, высокая стерва. Из-за того, что сложена хорошо, рост в глаза не бросается, по крайней мере, пока ведьма рядом с человеком среднего роста не оказывается. Жердь белобрысая. Вон, карманы мертвецу выворачивает, ворочает тело как куклу. Мерзавка.
Герман поднял наган, начал бездумно выбивать гильзы. Прот оперся о плечо прапорщика, с трудом поднялся.
— Пойдемте, Герман Олегович, нужно с лошадьми помочь. Павел один может и не справиться.
Но Пашка с бричкой уже управился, выводил на дорогу, озабоченно оглядывал колеса:
— На ночь станем, нужно будет с осью повозиться. Поможешь, ваше благородие?
Герман пожал плечами, смотрел, как возвращается упыриха. Катя швырнула в бричку тяжелую седельную сумку.
— Прапор, ты если к железке выбраться намерился, — иди через лес. Карту помнишь? Село, Зеленый Гай, лучше обойди. Патроны есть? — она протянула горсть револьверных патронов. — Все, прощай. Я твоих добровольцев не со зла положила, и не из какой-то там дурацкой классовой ненависти. Не я, так они бы нас с Пашкой мигом шлепнули. Уж извини, — Катя, морщась, взобралась в бричку. — Пашка, что рот раззявил? Трогай. А тебе, прапор, вот туда, — как слабоумному показала рукой направление.
Герман стоял с гостью патронов. Принял подаяние, ваше бывшее благородие. Не многовато ли? Одного патрона хватит, да и тот уже в барабане дожидается.
— Екатерина Георгиевна, да куда же он побредет? — почтительно сказал Пашка. — Его сейчас свои живее, чем бандиты в расход пустят. Ну, он же не виноват, что так получилось. Пусть с нами пока едет. Мы же уже приноровились вместе.
— А если он нам с тобой в затылок шмальнет? — устало поинтересовалась девушка, раскладывая на коленях изжеванную карту.
— Не, он не по этой части, — убежденно заверил Пашка, подбирая вожжи. — Он в лоб стукнет, не постесняется. Но мы-то его контрреволюционные заблуждения отлично знаем.
— Да пусть садится, я же не гоню, — пробурчала Катя, водя пальцем по карте.
Прот протянул руку:
— Давайте, Герман Олегович, я ваши пули подержу.
Герман пересыпал патроны в ладонь мальчика и, презирая себя, полез в бричку.
***
Засвистала первая пеночка — рассвет близился. Герман поправил воротник шинели, двинулся в очередной круг вдоль кустов.
С того вечера, в очередной раз перевернувшего жизнь, миновало три с лишним дня. И за эти дни бывший прапорщик Земляков-Голутвин ухитрился стать таким же отъявленным душегубом, как и ОНА. Нет, таким как она, стать, пожалуй, невозможно. Изощренный талант требуется…
Тем вечером, когда, забившись вглубь леса, крошечный отряд встал на отдых, Катя развела крошечный костерок. Долго собственноручно подбирала дрова, махала своим облезлым немецким штыком. Костер дыма совершенно не давал, видимо, Екатерина Георгиевна в детстве серьезно увлекалась индейскими хитростями. Уселась у огня, небрежно отмахиваясь от комаров, занялась пулеметом. Пашку, вздумавшего демонстрировать свои познания в пулеметном деле, отогнала. Парень взял сверток со снедью, не слишком уверенно пристроился рядом с Германом:
— Давай уж, ваше благородие, ужин соорудим, что ли. Горяченького хочется. Если не чай сварганим, так хоть сало поджарим. Эх, какой я котелок на Благовещенском приобрел. Сгинула посудина в поезде вместе со шмотками.
Герман машинально принялся очищать от коры срезанный Пашкой прут.
— Павел, что она там с пулеметом делает?
— Изучает. Она хоть и ловко с ним управилась, но толком "Льюис" не знает. Диск ругает. Заряжание дурацкое, мол. А что диск-то? Патронов всего с десяток осталось.
— Да, английские боеприпасы едва ли на проселке попадутся, — согласился Герман. — Павел, а кто она вообще такая?
— Да мне-то откуда знать? Полагаю, — Пашка украдкой оглянулся, — она оттуда, из "чрезвычайки". Из московской, само собой. Лиха девка, а? Но это мои догадки, на веру не бери. Ну, ты же понимаешь…
— Понимаю. Болтун ты, Павел, вот что.
— Есть маленько, — вздохнул парень. — За языком следить нужно. Да уж между собой что молчать? Нам в плен уже никак нельзя. Шкуру живьем сдерут. Что бандиты, что твои бывшие. Наши, в смысле красные, может, еще и ничего. Да и то, как посмотреть… Ты вот про Катерину спрашиваешь, а я все про нашего поповича думаю. Это кто ж он такой, что за ним вся округа гоняется?
— Да кто он может быть? Сын чей-то. Я даже подозреваю чей, раз к мальчику командование Добровольцев столько внимания уделяет. Пойди к нему, да и спроси напрямик.
— Что же я его пытать буду? Оно мне нужно? Своих блох хватает. Да только если он из ваших, что ж он к тому поручику не рванул? Со слезами счастья? Не хочет к родичам? А бандитам он зачем?
Герман пожал плечами. Гадать не хотелось. В чем краснопузый кучер прав, так в том, что у каждого собственных блох предостаточно. Прот — мальчик не по годам спокойный и рассудительный, но лучше бы он с самого начала себе иных опекунов нашел.
— Ты нанизывай, нанизывай, — Пашка принялся показывать пример, надевая ломтики сала на прут. — Командир наша с тарахтелкой закончила. Сейчас ужин поджарим.
Катя действительно пошла к устроившемуся в бричке Проту. Пулемет барышня несла в одной руке без видимого усилия.
— Вот она же, небось, и натуральную штангу дернуть может, — прошептал Пашка. — В "Льюисе" ведь больше пуда веса. До чего спортивная барышня, а по виду и не скажешь. И ведь до чего шикарна, когда не скалится, а?
Германа передернуло.
— Чего вздрагиваешь? Она нас с тобой и без пулемета —, того, — в бараний рог. В поезде-то, видел? — Пашка многозначительно прищелкнул языком.