— Не ной, я тебе помогу, — хлопнул его по плечу Новиков. И с усмешкой добавил, обращаясь к остальным бойцам: — Посмотрим, как вы это мясцо уминать будете, чистоплюи…
Мясцо "чистоплюи" и в самом деле уминали с аппетитом — только за ушами пищало. Не отставал от бойцов Радченко, не отставали и мы с Вейхштейном. Вдобавок Новиков заварил в котелке какие-то неизвестные африканские травки, и получился отличный кисловатый напиток, подчеркнувший вкус свежего, хорошо прожаренного мяса. Мы икали, мы рыгали, мы утирали рты ("ой, больше ну ни крошечки не влезет!"), а потом ("ну, вот самый-пресамый последний!") тянулись за новым жирным, сочным ломтем. Так что "по итогам" сытного ужина — тем более что мяса осталось еще много, и завтрак обещал быть не менее сытным — все были Клушину скорее благодарны, чем недовольны, и даже освободили его от дальнейших "работ по кухне".
Лучи заходящего солнца еще касались верхушек деревьев на плато, одевая их багрянцем, а внизу, под обрывом, уже сгущалась непроглядная тьма. Здесь, на верху, густо насыщенный пряными чуждыми запахами воздух был недвижим, а ниже по склону шумели во тьме деревья, перекликались ночные обитатели, и где-то далеко впереди уже чуть-чуть отливала серебром морская гладь. До берега было еще километров десять, и шум прибоя до нас, конечно же, не доносился, но я словно чувствовал, как ворочается в ночи океан…
А потом солнце кануло за горизонт, и ночь затопила плато. Бесчисленная масса звезд усыпала небо — надеюсь, что я никогда не перестану удивляться этому сияющему великолепию — и сквозь них, торя свой путь в небесном океане, тяжело пробивалась огромная желто-багровая луна.
…Эта африканская ночь — луна и звезды в угольном небе, силуэты деревьев, вырываемые из мрака отблесками костра, хохот гиен — будила какие-то чудовищно древние воспоминания. Воспоминания из тех времен, когда далекие предки человека, едва научившиеся откалывать бритвенно-острые пластинки от кремневых желваков и защищаться от ночного холода шкурами животных, бродили по этим равнинам, завоевывая себе в схватках со страшными хищниками древнего мира право на жизнь. Десятки тысяч лет минули, шрамы избороздили лицо планеты, да и мы, люди, уже давно не грязные дикари в шкурах — а здесь, кажется, ничего не изменилось… Я вздрогнул и поежился. А потом, повторяя путь древнего охотника, зашагал к костру, чтобы найти рядом с ним тепло и покой.
— Ты где пропадал? — поинтересовался Вейхштейн, укладываясь поудобнее на свежесрубленных ветках. — Мы тут вахты… ну то есть дежурства делим.
— И что мне досталось?
— Хорошее время, — сказал Новиков. — С полуночи до часу. Только вы, Александр Михайлович, уж дежурьте посерьезней, чем давеча…
Я хотел было ответить колкостью — но на лице Новикова играла такая обезоруживающая улыбка, что я только рассмеялся в ответ. Засмеялись и бойцы — беззлобно, по-товарищески.
— Ну ладно, повеселились, и будет, — махнул рукой Радченко. — Живо спать!
Команда относилась к бойцам, но и мы против такого развития событий ничуть не возражали. Через несколько минут наш маленький лагерь погрузился в сон, и только Ваня Быстров, которому выпало первое дежурство, нахохлившись, сидел у костра, да позвякивала в темноте уздечкой стреноженная лошадь…
…К морю мы вышли около полудня. Укрывшись в прибрежных зарослях, выжидали, пока Валяшко и Клушин обследуют берег. Муштровал их Радченко не зря: когда бойцы устремились вперед, я мгновенно их потерял из виду: они словно сливались с растительностью. И — не хрустнет сучок под подошвой ботинка, не шевельнутся листья, не затрепещут верхушки кустов. Новиков поглаживал морду Звездочки, чтобы она не вздумала заржать.
Они отсутствовали около четверти часа. А потом появились неожиданно, словно призраки: только что не было — и вот они, пожалуйста.
— Все чисто, — вполголоса сказал Валяшко.
— Можно идти, — так же тихо подтвердил Клушин, и аккуратно отвел в сторону паутинку, по которой к нему на плечо пытался спуститься какой-то смешной зеленопузый паучок.
Вейхштейн посмотрел на часы:
— Думаю, минут за двадцать управимся.
Радченко кивнул:
— Хорошо бы. И сразу отходим. А то мало ли…
— Что, Степан Семенович, что-то не так? — тихо спросил Новиков.
— Ох… не знаю, — старшина скривил рот. — Как-то мне не по себе… ладно, все хорошо будет. Только работаем быстро, и уходим.
От этих слов мне стало не по себе — очень уж странное выражение лица было у Радченко.
— Пошли, — выдохнул Вейхштейн.