От возбуждения Харитонов закашлялся. Кто-то из толпы подал ему железную кружку с водой, которую минер залпом выпил. Не успев отдышаться, он начал тараторить снова, благо, остальные потрясенно молчали.
— Это как в том романе, про который нам товарищ геолог рассказывал! Про подводную лодку "Пионер"! А этот, гнида — он как инженер Горелов! Предатель, враг народа, которого к нам на лодку внедрили, чтобы ее немцам сдать!
В конце рассказа Харитонов распалился не на шутку и принялся размахивать руками, пытаясь подойти к Мартынову с явным намерением нанести ему какое-нибудь увечье. Двое матросов схватили минера под руки и оттащили обратно.
Я тупо молчал, не понимая, что от меня хочет Гусаров в этой ситуации. Причем тут я? Но почти все смотрели на меня, ожидая, видно, каких-то важных слов.
— Эээ, — промямлил я. — А что Мартынов может сказать в свое оправдание?
— Извиваться будет, сучий сын! — завопил Харитонов. — Кулацкое отродье, знаю я таких как он! Затаили злобу на Советскую власть до поры, до времени…
— Уведите его вниз, — скомандовал Гусаров, имея в виду минера. — Пусть остынет. Компоту ему налейте, что ли… Или нет, пусть Фащанов водки выдаст пятьдесят грамм.
Харитонова увели, после чего подозреваемый в диверсии Мартынов слегка приободрился. Я тоже наконец смог задуматься над случившимся и теперь понял, для чего меня вызвали. Как же, шпион! И если на борту есть сотрудник НКВД, командиру проще умыть руки и заставить поработать меня, так сказать, по профессии. Ну и дела! Я в поисках помощи поглядел на Вершинина, но тот только пожал плечами: дескать, не знаю, что тут делать.
— Кхм… Наверное, первым делом надо отвести… эээ… товарища Мартынова куда-то для допроса. Может быть, в нашу каюту? Александр, ты не возражаешь?
Сашка не возражал. Мартынов, услышав, как я назвал его "товарищем", еще более приободрился и смог встать, чтобы самостоятельно пройти вместе с выделенными для его "конвоирования" комендорами Костогоровым и Поцелуйко. На скуле у "шпиона" красовалась ссадина и кровоподтек. Смышляков ухватил Мартынова за рукав и спросил, указывая на рану:
— Голова не болит? Не кружится?
— Нет, товарищ комиссар, — боязливо улыбнулся Мартынов. — Там и крови-то не было почти.
— Ладно, идите.
На некоторое время в рубке не осталось никого, кроме нас троих: меня, командира и Смышлякова.
— Неприятный случай, — сказал комиссар после недолгого молчания.
— Да уж, — коротко кивнул Гусаров. — Что думаете, Владимир Давидович?
— Ничего не думаю, — признался я. — Так все это неожиданно… А вы что скажете? Все-таки как с человеком с Мартыновым знакомы гораздо более моего.
— Нормальный матрос, ничем не выделался среди других. Ну, может быть, к учебе более расположен… Любознателен.
— Шпионская черта? — усмехнулся Смышляков.
— Тогда можно будет с десяток человек в шпионы записать, — я покачал головой. — Вон хоть Вершинина. Как он лодку изучал с первых дней! Скажем, что диверсию готовил? Нет, это не тот путь.
Гусаров выглядел немного удивленным. А что он ждал? Что я выхвачу наган, выведу Мартынова на палубу и расстреляю? Так и наган у меня отобрали еще на берегу.
— Считаю ваш подход правильным. И, раз уж у нас на борту сотрудник наркомата внутренних дел, ему и карты в руки, так сказать. Проведите расследование, сделайте выводы, а потом уж все вместе будем думать и решать.
Я тоже кивнул и отправился в нашу каюту. Костогоров стоял в коридоре, рядом с дверью, вроде как часовой. Внутри Вершинин поил Мартынова какао. Лицо у торпедиста было раскрасневшееся — не то от горячего напитка, не то он только что с жаром говорил Сашке о своей невиновности.
— Ну, успокоился? — буркнул я, не зная толком, с чего начинать. Несколько раз мне приходилось допрашивать мелких жуликов — барыг с базара, карманников, проворовавшихся продавцов. Как правило, люди это были ограниченные и сильно испуганные, а если передо мной настоящий шпион, то это человек хитрый, ловкий и опытный. Хотя… положа руку на сердце, я не верил, будто этот парнишка на самом деле наш тайный и коварный враг.
— Успокоился, т-товарищ капитан! — Мартынов заискивающе поглядел на меня снизу вверх. Вопреки своему утверждению, он еще слегка трясся — или же затрясся, как только вошел я. Даже кружку с недопитым какао поставил на столик.
— Мне уйти? — вежливо спросил Вершинин.
— Как хочешь. Мне ты не помешаешь.
— Все же пойду. Надо на мостик наведаться, еще не был сегодня…
Мы остались одни.