Признаться, меня это вовсе не радовало. Я еще во время перелета до Камчатки понял, что Володька немного… ну, слишком опаслив, что ли. Впрочем, нет, это не совсем верно. Он обычный человек — такой может прожить всю жизнь, не попадая в сложные ситуации, и быть в глазах окружающих не просто хорошим парнем, но и настоящим другом. Всяких успехов даже добьется — Шекспира там всего изучит, или целую кучу самых разных языков. Вот только когда дело дойдет до чего-то серьезного… Даже в наших беседах, когда я ему рассказывал про геологические экспедиции, я не замечал в его глазах того интереса, на который надеялся. Казалось, что ему гораздо больше по душе тихая домашняя гавань и устроенный быт, чем возможность сделать что-то действительно необычное. Что тому причиной? Не знаю…
Осознавать это было неприятно, и я даже думал, что мне это поначалу просто почудилось — мало ли как можно ошибиться насчет человека — но… Но потом я получил еще несколько аргументов в пользу своего мнения. Да что там: вот сегодня утром на берегу, когда самолет, врезавший бомбами по "Л-16", делал новый заход, Володька, говоря словами из старых книжек, "бежал в страхе". Конечно, само по себе это ничего не значит, на его месте всякий бы побежал, но собранные все вместе, этот и подобные ему факты просто не позволяют не обращать на себя внимания… Впрочем, раз все обстоит именно так, значит главная задача — не допустить ситуации, в которой Володька останется один на один с врагом. И тогда все получится. Во всяком случае, мне хотелось в это верить.
Час проходил за часом, мы шагали как заведенные: впереди я, за мной Вейхштейн, замыкающим Данилов. Только один раз, остановившись на четверть часа, съели по рыбешке из сделанного запаса, и похлебали воды из фляжек. По правую руку саванна, по левую — река. Близ нее растительность быстро густела: оно и понятно, кусты да деревья воду и у нас любят, а уж в Африке в особенности…
Ночь обрушилась внезапно. Вот только что, всего несколько минут назад солнце окрашивало кармином небо на западе, и наши тени тянулись далеко вперед и вправо, и вдруг наступила темнота: словно на театральных декорациях кто-то опустил темно-синий полог, густо испещренный серебряными россыпями звезд.
Идти в темноте было совершенно невозможно, да и устали мы здорово, поэтому предложение Вейхштейна остановиться на ночлег в ближайшей рощице было принято единогласно — да что там, он просто опередил с этим предложением меня и Данилова на несколько секунд.
Расположиться решили у подножия баобаба: этот исполин высился в самом центре рощицы, окруженный десятком деревьев помельче. Отдышавшись — минут десять мы сидели на земле, привалившись спинами к стволу баобаба — мы взялись за обустройство ночлега.
От баобаба Данилов пришел в восторг.
— Не, это ж надо, какое здоровенное дерево! Поди, неделю его всемером пилить надо, и еще останется… Зато как напилишь — на всю зиму хватит печку гонять и баню топить. Ух, и здоровое! А запах какой… Будто духами политое!
В самом деле — с ветвей баобаба свисали крупные белые цветки, круглые и мохнатые. Я смутно припоминал, что с этими цветками связано что-то не совсем обычное, но что именно? Впрочем, думать о цветках баобаба было некогда, хватало и других забот.
Чтобы не рисковать, и скрыть костер от чужих глаз, огонь решили развести в ямке, благо их возле корней баобаба было несколько. Правда, сухих веток рядом набралось всего ничего.
— Сейчас дрова притащу, — сказал Данилов. — Тут неподалеку видел упавшее деревце. Совсем высохло…
— Автомат возьми, — сказал ему Вейхштейн.
— А-а, — махнул рукой Данилов. — Ни к чему. Здесь два шага всего…
Я как раз сумел разжечь костер — с одной спички, между прочим! — и подложил в огонь первые крупные ветви из той небольшой охапки, которую удалось собрать в рощице, когда из темноты раздался вскрик, а потом звучный удар. И как раз с той стороны, куда ушел Данилов!
Мы с Володькой вскочили, словно подброшенные мощной пружиной. В следующее мгновение мы уже мчались на голос: оба с автоматами, а у меня в левой еще и горящая головня.
Первое, что мы увидели в неверном свете пламени — трясущегося Данилова, держащегося за живот.
— Что случилось? — закричал я.
— Наверное, змея укусила! — воскликнул Вейхштейн. — Говори, куда! Ну же!
Данилов помотал головой, и тут мы поняли, что он… хохочет! Он давился смехом, изо всех сил сдерживая себя, чтобы не расхохотаться.