Дело было напрямую связано с заданием, с которым я прибыл сюда. Честно говоря, на лодке я не вполне представлял себе, каким образом стану выполнять в Африке обязанности начальника охраны прииска. На месте ситуация тоже не прояснилась. Судя по всему, Радченко прекрасно справлялся здесь со всем и без меня; как же теперь быть? Сидеть рядышком, как свадебному генералу? Может быть я с этим и согласился, если бы не одно "но". Зоя. Стоило вспомнить о ней, как сердце переполняло воодушевление, желание действовать и свершить какие-нибудь героические деяния. Тихие рохли и трусы девушкам не по вкусу, это дело ясное.
Радченко квартировал в одном бараке со своими подчиненными — восьмерыми бойцами. Я мельком видел уже всех или почти всех. Как один рослые, загорелые, немногословные. Вместе они никогда не собирались, потому как один или двое постоянно несли дозор на вышках, двое выходили в секрет далеко за пределы долины, в сторону ближайшего поселения под названием Чиквите. Свободные от нарядов бойцы предпочитали спать.
Сам Радченко после обеда сидел в своей каморке, заполняя какие-то бланки желтой бумаги. На мой стук он только буркнул что-то неразборчивое. Когда я зашел, старшина некоторое время смотрел снизу вверх, потом все же встал и степенно одернул добела выгоревшую гимнастерку.
— Да вы сидите, — махнул рукой я.
— Спасибочки, — ухмыльнулся старшина. Не говоря лишних слов, он вернулся к своим бумагам. Писал он медленно, тщательно выводя буквы — судя по всему, с грамотой был не в особых ладах. Я мельком оглядел комнату. Ничего особенного: деревянная кровать с тонким матрасом, под ней сундук, рядом стол и стул, в углу шкаф. Над кроватью, в головах, висела какая-то картинка. Присмотревшись, я с удивлением узнал в ней небольшой образ — женщина с младенцем.
— Это что ж вы… верующий? — спросил я неодобрительно. Радченко не взглянул на меня. Дописав слово, он сказал бумажке:
— А что, ежели у человека образ висит, это плохо?
— У нас социалистическая страна! Это с мракобесием несовместимо.
— Ты погодь ругаться, капитан. Я ведь до твоих лет с Богородицей жил, как с родной матерью. Встал — с молитвой, за работу с молитвой, за еду тож. Это потом уж понятно стало, что попы нам головы дурили, спасибо советской власти. Только вера — она штука крепкая. Ежели верил по-настоящему, ее из головы выкинуть трудно. Так и я… Богу свечей не жгу, молитв больше не читаю, но с Богородицей, случается, советуюсь. Пока не подводила.
— Ну-ну, — я топтался на месте. Не так разговор пошел, как я планировал, ох не так! Вроде как надо возмущаться старшиной и примером, который он подчиненным подает — а с другой стороны не хочется с ругани начинать.
— Будем считать, что это не мое дело, — наконец стыдливо вымолвил я. — Надеюсь, вы тут пропаганды не ведете?
— Не веду, — эхом откликнулся Радченко. — Скажите лучше, слово "подлодка" как пишется? Через "а" или через "о"?
— "О", — машинально откликнулся я. — Вы что, отчет пишете?
— А то. Порядок соблюдаем. Приедет комиссия — а у нас все прописано, все учтено, не подкопаешься.
— Какая комиссия? — удивился я. — Как она сюда доберется?
— Известно как — пароходом.
— Да вы что, старшина! Комиссия… Тут бы эвакуировали, а не комиссию присылали.
— Видно плохо вы, товарищ капитан, знакомы с бумажным делом, — вздохнул старшина. — Чего-чего, а комиссию у нас запросто могут к черту на кулички послать. Так что лучше написать. Коли не приедет, бумагам чего — как лежали, так и лежат, сиську не просят.
— Ладно, предположим, — поспешил согласиться я. — Бумаги в каком-то смысле даже полезны. Они дисциплинируют, они показывают, что тут не шарашкина контора, а воинская часть. Но я к вам, Радченко, пришел вот по какому вопросу. Первым делом, мне надо с личным составом познакомиться.
Старшина оторвался от бумажки и хитро поглядел на меня вприщур.
— Никак командовать собираетесь?
— Вы против?
— Не, я не против. Хоть сейчас принимайтесь, вот только бумазейку допишу.