От такого легкого согласия я потерял нить беседы. Предполагалось, что старшина полезет в бочку, пытаясь показать мне, что он просто так бразды военного управления не отдаст.
— На самом деле, все немного не так, — пробубнил я. Черт возьми, вот положение! Хорошо еще, что мы тут с ним одни. — Вы ведь умный человек, Радченко. Вы понимаете, что я здесь новичок и командир из меня будет никакой. Местность неизвестная, положение неясное. Я вовсе не хотел вас как-то принизить или отстранить от командования! Просто субординация предполагает, что старший по званию… как бы это сказать…
— Субронация — дело конечно сурьезное, — кивнул старшина. Он любовно оглядел исписанный крупными буквами листок бумаги и спрятал его в большую картонную коробку, стоявшую под столом. Встав со стула, Радченко указал на него своей широкой ладонью. — Вы садитесь, в ногах правды нет. Чаю хотите?
— Хочу, — обрадовано кивнул я. Если предлагает чай — значит, дружить хочет. Ура, победа!
Старшина принес чай и уселся на кровать, потому что больше сесть в его комнатушке было некуда. Прихлебывая кипяток, мы с ним как следует поговорили. Быстро придя к общему мнению, мы решили, что текущей деятельностью будет по прежнему руководить Степан Семенович. Единственное отличие — построение личного состава утром, на котором я буду принимать отчет о прошедших сутках. Дань военной дисциплине, так сказать. Ну и если возникнут какие-то необычные вопросы, решать их будем мы со старшиной вместе.
Договорившись о разграничении полномочий, мы немного побеседовали по душам, так сказать. Старшина был из-под Смоленска и на родине не бывал уже целых четыре года. Дома у него оставались многочисленные родственники: жена, дети, родители, братья и сестры. О том, что родные места оккупированы врагом, старшина знал — я уж не стал уточнять, откуда. Может, по радио слышали?
— Когда мы отбыли, немцы на Волге стояли. Но из-под Москвы турнули их сильно. Есть надежда, что товарищ Сталин зимой новое наступление организует и погонит немцев поганой метлой до самого Берлина! — доказывал я старшине. Тот кивал, задумчиво глядя в окно, на серые камни и блеклое небо.
— Год назад я должен был домой воротиться, — сказал он наконец, дохлебывая чай. — С летним пароходом. Тут у нас гости два раза в год бывали: летом и зимой. Оно, конечно, по местности незаметно, только календарь. Здесь в феврале дожди сильные начинаются, а больше ничего не меняется. В любой день одно и тоже, одно и тоже. Новый год на носу, а поди ж ты… Так я по снегу соскучился, просто страсть.
— Как здесь ситуация вообще? Что поменялось за время войны?
— Да ничего — только пароходы перестали приходить. Что к чему, мы еще в июле прошлого года поняли, когда по радио сказали про нападение германцев на СССР. Я ж с этими сукиными детьми еще в шестнадцатом году повоевал. Вот поди ж ты, опять — а я не при деле. Жалко.
Старшина сжал узловатый кулак и легонько стукнул им по кровати. На лице его отражалось большое сожаление о том, что вместо матраса нельзя вмазать по башке германца.
— Так-то у нас тихо. Места глухие — местные сюда не суются. Уж не знаю почему, вы у Зойки спросите, ежели интересно. Боятся чего, или делать им просто тут нечего? Народ ведь безбожный, с виду сами как сатана. Я с ними дела не имел и не собирался. Майор Денисов, покойничек, этот да. Даже по-ихнему балабонить научился. Его ведь слабость к женскому полу подвела. Сошелся с одной из негритяночек, но не та оказалась, что надо. Или она замуж за него захотела, а майор отказал? Темная история. Только помер он. Пришел в барак, спать лег — и все. Наутро не встал, лежал в постели синий, страшный, в пене весь. Осипыч сказал, отравили. Я грешным делом, хотел взять хлопчиков и в деревню наведаться, чтобы допрос там учинить да наказать кого. Но, спасибо Господи, одумался.
Радченко поглядел на икону, потом на меня. Наверное, хотел перекреститься, но не стал меня смущать.
— Может, стоило? — спросил я.
— Нет, товарищ капитан. Ни к чему шум было поднимать. Так мы здесь сидим — никто про нас и не знает. Негритянские крестьяне сюда нос не суют, белых тут почти и не бывает. Было пару раз, ехали машины, да все мимо. Самолеты, опять же, пролетают — тут не очень далеко в городишке Люсира аэродром есть. Только против самолетов мы отлично замаскированы. Дома все в серое или зеленое покрашены, блестящих предметов нет, крыши плоские и сверху камнем битым посыпаны. Его у нас тут ох как много! А уж коли бы мы кого в деревне обидели, они могли бы властям пожаловаться. Войска бы прислали — надо оно нам? Денисова все равно не воротишь, да и сам он виноват, я так думаю. Чего бабу обижать?