А вот вечером произошло то, из-за чего самый обычный день вдруг превратился в день необыкновенный.
Горадзе уже скомандовал конец работе, как вдруг на краю участка возник запыхавшийся Раковский.
— Что случилось, Яша? — забеспокоился Попов — сегодня, согласно графику, работал и он.
Раковский, тяжело дыша, указал пальцем в сторону конторы, и что-то пробормотал.
— Не понял…, — Горадзе нахмурился. — Ты чего такой взъерошенный?
В самом деле — Роковский, обычно безукоризненно одетый, в этот момент выглядел так, словно облачался впотьмах.
— Я говорю, рация заработала! Починил я ее, понимаешь! — на одном дыхании выпалил Яков Михайлович.
Нас словно подхватила какая-то могучая сила, и мгновенно вынесла на поверхность.
— Что? — "дядя Лаврик" затряс Раковского за плечи. — Ах ты, чертяка!
— Я лампу-то в гнездо посадил — ну, думаю, все. Была не была! Аж зажмурился с перепугу-то! А она как захрипит! А потом ррраз — и заговорила! — сбивчиво рассказывал энергетик.
— Молодчага! — прыгал вокруг Попов, который радовался, пожалуй, даже больше самого Раковского. — Я же говорил, я же говорил, что Яков Михайлович все сделает в лучшем виде! У него же руки золотые! Ах, какие у него руки!
Десять минут спустя радиорубка была битком забита народом — сюда сбежались все, кроме дозорных. Да и они, наверное, отсутствовали только по причине того, что о радостном известии не знали, иначе бы сразу же примчались сюда, невзирая на разного рода кары, которые мог обрушить на них Радченко.
Радиостанция жизнеутверждающе подмигивала зеленым глазком и попискивала. Панели кожуха были сняты, и в ее загадочных внутренностях алым светились лампы, ровно гудел трансформатор.
Яков Михайлович уселся напротив радиостанции, и с видом фокусника, извлекающего кролика из шляпы, начал щелкать тумблерами и крутить ручки.
Все затаили дыхание.
Примерно с полминуты из динамика слышалось только заунывное гудение или шелест несущей частоты. А потом вдруг динамик громко щелкнул, и в радиорубку звонким горохом посыпалась стремительная дробь морзянки.
— Передача из Луанды, — пробормотал Раковский. — Треплются почем зря… Конечно, им-то там станции никто не ломал!
Впрочем, сейчас мы даже были готовы простить болтливых португальцев. Ведь и нашему восторгу не было предела — наверное, так же радовались ученые, которым тезка нашего врача, изобретатель радио, продемонстрировал более полувека назад свой радиопередатчик.
Хотя, конечно, если бы радио могло доносить новости — или даже музыку — я лично радовался бы гораздо больше. Но все же радость переполняла меня: радио было той едва ли не единственной ниточкой, которая связывала нас со внешним миром. И пусть нам отсюда не докричаться до далекой Родины, изнемогающей в чудовищной войне, но когда сюда прибудет еще одна экспедиция, мы будем готовы откликнуться на ее зов…
14–15 декабря 1942 года
— А вы ящики хорошо спрятали?
За последние несколько часов с этим вопросом ко мне не обратился только ленивый. Сейчас этим "неленивым" был мой тезка Саша Валяшко, один из охранников лагеря. Отвечать на один и тот же вопрос мне, понятное дело, уже порядком утомило, но… Но к Вейхштейну бойцы с вопросами по понятным причинам не обращались, так что мне приходилось отдуваться за двоих.
— Спрятали, как могли, — пожал я плечами. — Некогда нам особо было место выбирать…
— Оно понятно, — кивнул Саша. И вдруг добавил: — Надоели уже, да?
— То есть?
— Ну, мы — расспросами своими.
— Не то чтобы надоели, но…
— Да ладно, чего там, — Саша понимающе улыбнулся. — Только мы ж того… мы ж для дела спрашиваем, а не абы как. А то мало ли…, — он доверительно понизил голос, и я понял, что вопрос о ящиках был задан затем лишь только, чтобы начать разговор. — Ты, Михалыч — ничего, что я тебя так называю, нет? — я гляжу, вроде мужик правильный. В этой самой геологии разбираешься, и все такое… Ты мне вот чего скажи, Михалыч — это ничего, что я тебя так, по-простому, нет? Ну ладно… Ага, ты мне вот чего скажи, слышь — этот капитан-то он как, серьезный мужик, али так, портянка? Просто тут опчество интересуется — не подведет нас командир новый под монастырь-то, нет?