Но судьба несправедливо обошлась с нами.
Внезапно её не стало.
Моей Марии.
Вместе с ней умерли и зачатки моей сердечности и доброты. Но, как ни странно, ушла и жестокость. Я словно потерял обе стороны монеты: не осталось ни света, ни тьмы — только звенящая пустота и глухая апатия. Всё, что раньше двигало мной — ярость, жажда власти, даже страх, — растворилось в этом безмолвии. Я просто существовал.
Этим я подвёл сыновей.
Они смотрели на меня и видели не того отца, который когда-то учил их быть сильными, а лишь тень человека. Я не мог дать им ни опоры, ни примера. Мои руки, привыкшие держать власть, теперь безвольно висели вдоль тела. Мой голос, прежде способный перекричать бурю, стал тихим и безжизненным.
Я видел, как в их глазах появляется тревога и разочарование. Они чувствовали мою слабость, и это пугало их больше, чем любая моя прежняя вспышка гнева. Я стал для них чужим. Человек, который должен был быть их защитой, превратился в пустую оболочку, неспособную ни на любовь, ни на строгость.
Мэрино был ещё слишком мал, поэтому Витторио, как старшему, пришлось повзрослеть раньше положенного срока... Он стал тем, кем я уже не мог быть — опорой для младшего брата и, как это ни горько признавать, для меня самого. Я видел, как его плечи расправляются под тяжестью ответственности, которая была ему не по годам. В его взгляде больше не было детской беззаботности; её сменила недетская серьёзность и жестокость.
Он уже вступил в группировку, участвовал в разборках и с мрачным достоинством поддерживал авторитет нашей фамилии. Все наши с Марией попытки оградить его от этого в детстве, воспитать в нём хоть немного мягкости и человечности, пошли прахом.
Он учился не у меня — он смотрел на других, впитывая законы улицы и группировки. Быстро усвоил: уважение здесь проще всего заработать не добротой, а силой и жестокостью. Сын видел, как боятся его имени, и это стало для него единственным мерилом успеха.
Глядя на него, я понял, что мне надо вернуться к ним. Мария не простила бы мне такого отношения к детям и к жизни. Я и сам себя не простил.
Я взял себя в руки, осознавая, что судьба моих сыновей зависит от меня, и с ужасом осознал, что время упущено.
Теперь моя задача заключалась в том, чтобы поддержать сыновей там, где смогу, и постараться направить их энергию в нужное русло, сохранив достоинство нашей фамилии. Так Витторио стал головорезом, мощной силой, тем, кого боятся, беспрекословным исполнителем грязной работы.
Когда в Сакра-Короне заговорили о его женитьбе, я позволил ему выбрать невесту самому. В глубине души надеясь, что он найдёт своё счастье, которое придаст ему сил, избавит от кабалы в виде принудительного брака и позволит хотя бы дома снимать со своих плеч бремя ответственности.
И он её нашёл.
Лучана.
Витторио потерял голову, несмотря на свой характер. Он был без ума от любви к ней. Эмоции захлёстывали его, и он полностью поддался их власти. Эти чувства, словно бурная река, вышли из берегов, затопив всё его существо, не оставив места ни для разума, ни для осторожности.
Но помимо всепоглощающей влюблённости появилось и другое чувство, идущее с ней рука об руку. Ревность. Она съедала его изнутри. Однако она не была порождением пустых фантазий или больного воображения — нет, у неё были вполне реальные основания.
Я узнал об этом позже и тогда лично дал ему разрешение на убийство человека Сакра-Короны, чего не было ранее. Однако смерть Андреа не принесла покоя. Напротив, она стала началом конца. Витторио стал более подозрительным, жестоким, контролировал каждый шаг невесты. Любовь превратилась в клетку, и я видел, как они оба медленно увядают в ней.
И самое страшное — я понимал, что это моя вина. Своим согласием я дал сыну понять, что ревность и насилие — это допустимый язык любви. Показал ему, что всё можно стереть кровью. Мне казалось, что спасаю его, а на самом деле подтолкнул к пропасти.
Теперь я наблюдал, как он повторяет свою ошибку. На этот раз уже с Софией.
Решение связать нас с Братвой далось нелегко. Это был чистой воды расчёт, сделка, холодный прагматизм, который должен был укрепить позиции Сакра-Короны. Политический брак, где чувства — непозволительная роскошь.
Но со временем я стал замечать, как они смотрят друг на друга — особенно когда им казалось, что их никто не видит. В этих взглядах не было той лихорадочной одержимости. Это было нечто иное: тихое понимание и молчаливая поддержка. В присутствии Софии его вечно напряжённые плечи немного расслаблялись, а в обычно холодных и жёстких глазах появлялся почти забытый тёплый блеск. Она была его островком спокойствия в штормовой жизни, а он — той самой скалой, что укрывает от любых невзгод.