Но что-то пошло не так.
Геннадий звонил и, даже не стараясь скрыть гнев, сообщил, что София вернулась в его дом, но причину ссоры с Витторио называть категорически отказывалась. Даже ругаясь, эти двое умудрялись прикрывать друг друга. Идеальная пара. Либо они безмерно преданы друг другу, либо просто глупые гордецы.
Но я обязан поставить сына на путь истинный. Указать на ошибки и помочь их исправить. Однако сейчас нужно было разобраться с собственной головной болью.
Передо мной сидел Галеотти. Отец моей второй жены, ярый традиционалист Сакра-Короны и тот, кого я мало переваривал. Он был из старой гвардии, для которой честь клана измерялась количеством пролитой крови и строгостью соблюдения древних законов. Для него чувства были слабостью, а брак — лишь инструментом для объединения капиталов и территорий.
Мы уже обсудили текущие дела, но старик уходить не собирался.
— Говорят, капо, что русские отошли от общих дел в последнее время, — протянул он, не сводя с меня цепкого взгляда.
Разговоры пошли сразу, как обычно. После тесной работы с Братвой резкое прекращение дел было особенно заметным.
Я знал, к чему он клонит. Если сотрудничество не будет приносить плоды, то нарушение традиций было напрасным. Это позволит им поставить под сомнение не только мой союз с Орловыми, но и моё право вести группировку. В мире, где власть держится на авторитете, любая слабость — это повод для удара в спину.
— Слухи часто преувеличивают, Галеотти, — ответил я спокойно. Мой голос был ровным, но в нём звенела сталь. — Тебе ли не знать этого, suocero (итал. — тесть)?
Его лицо окаменело. Старик ненавидел, когда ему напоминали о том, что его величие — такая же иллюзия, как и у всех остальных младших боссов.
Он откинулся в кресле и долго смотрел на меня.
— Ты играешь в опасную игру с русскими, капо.
— А ты забываешь, с кем говоришь. Я твоего совета не спрашивал, — прорычал я. Эта беседа начинала действовать мне на нервы. — Не стоит прикрывать свои планы попытками спасти нашу семью. Ты традиционалист, а не альтруист.
Мужчина хмыкнул, его тонкие губы искривились в подобии улыбки.
— Сейчас ты смелее, чем десять лет назад, Филиппо.
Кулак самопроизвольно сжался под столом. Я чувствовал, как кровь приливает к вискам. Он бил по самому больному, по тому времени, когда я был тенью самого себя. По тому времени, когда я был слаб, а он, уловив момент и обещая поддержку, женил на мне свою младшую дочь в надежде добраться до власти.
— В чём секрет? В сыновьях? — не унимался он, буравя меня взглядом.
Я медленно разжал пальцы и посмотрел ему прямо в глаза. В кабинете повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов.
— Именно в них, — мой голос был тихим.
— Угу. Так, а где же Витторио? Его не видно уже несколько дней. Мне надо выбить долг, а главный головорез недоступен.
Я откинулся в кресле, не сводя с него глаз.
— Витторио занят, — произнёс я наконец. — У него дела. А долги... подождут. Или ты хочешь сказать, что Сакра-Корона не может позволить себе проявить немного терпения? Наши дела идут замечательно, и от твоего долга богаче не станем. Это твои личные деньги, а значит - твои проблемы.
Лицо Галеотти потемнело, а в глазах вспыхнул опасный огонёк. Он не привык, чтобы его вопросы оставались без ответа, а его мнение ставили под сомнение, пусть даже и завуалированно.
— Терпение? — переспросил он, и слово прозвучало как плевок. — В нашем деле терпение — это роскошь, которую могут позволить себе только мёртвые. Витторио... он не просто «занят». Он прячется. Сбежал, как побитый пёс, из-за какой-то юбки. И ты это покрываешь. Опять.
— Не забывайся, mannaggia (итал. - черт возьми), — я подался вперёд, опираясь локтями на стол. — В отличие от тебя, старик, он не кричит на каждом углу о своей чести, а просто режет глотку тому, кто посмел на неё посягнуть. Или тому, на кого укажет его капо.
Старик долго смотрел на меня, словно взвешивая каждое слово. Затем его плечи едва заметно опустились. Он хмыкнул, но уже без прежней злобы. Намёк был понят. Как бы он ни хотел соперничать, сейчас он не в самом выгодном положении.
— Что ж... Как знаешь, Филиппо. Ты босс. Твоё слово — закон.
Он поднялся и, не сказав больше ни слова, направился к двери. Дверь закрылась с глухим стуком, который прозвучал как точка в этом разговоре.
Спустя некоторое время и я вышел из кабинета. У дверей стоял Дони, мой водитель.
— В квартиру Витторио.
— Да, босс.
Дорога заняла меньше двадцати минут.
Я вошёл без стука. У меня были все коды доступа.
Шторы были наглухо задернуты, отсекая комнату от внешнего мира, но между тяжёлыми полотнами ткани осталась узкая, упрямая щель. В неё, словно лезвие, вонзался острый клинок дневного света, рассекая душный полумрак. В этой полосе света я разглядел его.