Сын сидел в кресле у окна спиной ко мне. В руке — полупустой бокал. На полу — бутылка. Он даже не обернулся на звук.
— Ты пьёшь днём, — сказал я, закрывая за собой дверь. Мой голос прозвучал в тишине комнаты слишком резко.
— А ты пришёл читать мне нотации? — его ответ был хриплым, лишённым всякой интонации, но при этом совершенно трезвым. Он поставил бокал на пол. — Или у тебя есть дело, которое не может подождать?
Я прошёл вглубь комнаты. Темный интерьер сейчас казался мрачнее обычного. На полу были осколки того, что не так давно, я полагаю, было вазой. Журнальный столик был перевёрнут, одна ножка выбита вместе с креплением. Книги с полок разбросаны, а рамки с фотографиями разбиты. Уцелела лишь одна — свадебный снимок: молодожены, стоящие у арки вместе с Бруно. Красивое фото.
— У меня был Галеотти, — начал я, оглядываясь по сторонам. — Он спрашивал о тебе. О долгах. О том, почему главный головорез Сакра-Короны прячется в своей норе.
Витторио наконец повернулся. В его глазах была пустота, которая пугала меня больше, чем любая ярость.
— Пусть возьмёт любого; его должники, как и он сам, немощные старики, цепляющиеся лишь за нелепые традиции, — отрезал он. — Но надеюсь, капо прикрыл своего сына.
— Прикрыл.
Я сел на диван и откинулся на спинку.
— Не хочешь объяснить, что происходит?
— Ты сейчас говоришь со мной как босс или как отец?
— Как отец, но если тебе будет угодно или ты не захочешь добровольно поддержать беседу, то заговорю как босс.
Сын ухмыльнулся. Наедине мы позволяли себе шутки в отношении должностей, но только если были одни в комнате.
— Где твоя жена? — спросил я серьёзно.
Он дёрнул плечом, стараясь показать безразличие, но я внимательно наблюдал за ним и заметил, как его рука сжала подлокотник кресла. Эта попытка изобразить равнодушие была очень жалкой. Он был похож на раненого зверя, который скалит зубы, пытаясь скрыть боль.
— Вернулась под крыло Орлова, полагаю, — наконец выдавил он, не глядя на меня. Его голос был пропитан горечью.
— Верно, — подтвердил я. — Пахан звонил мне. Она так же, как и ты, молчит, отказывается рассказывать про ссору.
— Значит, у неё есть немного совести и приличия.
В его словах звучала ядовитая смесь обиды и уязвлённой гордости.
— Совесть и приличие? — я покачал головой. — Или достоинство? Ты не думал, что она молчит не потому, что ей стыдно, а потому, что ей больно? Потому что она не хочет выносить сор из избы и позорить ни тебя, ни свою семью?
Витторио дёрнулся, как от пощёчины. Он поднял на меня взгляд, и в его глазах я наконец увидел не только боль, но и проблеск сомнения.
— Ты говоришь о ней так, будто она святая, — процедил он сквозь зубы.
Я пожал плечами, оставив эту реплику без комментариев.
— Ты в курсе, из-за чего мы поругались, не так ли? — он прищурился.
— Имею примерное представление. Артуро рассказал, что ты напился в клубе после того, как Флоренс заходила к тебе. У меня было два варианта: либо ты совершил ошибку, либо она подкинула тебе что-то, что дало тебе право сомневаться в Софии.
— Прекрасная дедукция.
— Не жалуюсь.
Повисло молчание.
— Почему ты защищаешь её? — тихо спросил Витторио, его взгляд был прикован к разбитым фотографиям на полу.
Я встал с дивана и медленно обошёл перевёрнутый столик. Осколки вазы хрустнули под подошвой моих туфель. Посмотрев вниз, я увидел часть фотографии — той, на которой была запечатлена невестка.
— Не могу дать тебе снова совершить ошибку.
Он хмыкнул.
— Согласись, твоя жена гордая. Слишком гордая, чтобы унижаться оправданиями или лгать. И она не будет искать оправданий, потому что знает, что не виновата, — продолжил я, подойдя к окну и отдернув одну штору, пропуская немного больше света в комнату. — А ты позволил себе поддаться на провокацию. Ты позволил сомнениям, которые посеяла Флоренс, разрушить твоё доверие.
Я обернулся к нему. Его лицо было напряжено, он явно боролся с собственными мыслями.
— Догадываешься, что это значит, когда человек молчит в такой ситуации, не так ли? Это не признак вины. Это признак боли. И гордости. Она не будет выставлять напоказ свои страдания, пытаясь убедить тебя. Она ждёт, что ты сам поймёшь.
Витторио сжал челюсти.
— Я… я не знаю, что она чувствует. Я знаю только, что она ушла.
— Её уход — способ защитить себя от твоей несправедливости, — поправил я его. — Ты видел, как она выглядит, когда ей больно? Ты помнишь, как она смотрела на тебя, когда была рядом с тобой? Ты думаешь, такая женщина легко уйдёт, если не будет для этого веской причины? Причины, которую создала не она, а ты, под влиянием других.
— Но Флоренс… она была у меня. Она показала…
— Свою коварную натуру? Женщины очень хитрые, когда дело касается мужчин. Она могла пытаться разрушить то, что у тебя с Софией. С подачи кого-то или же самостоятельно, но это не случайность, это стратегия. И ты, мой сын, стал игрушкой в её руках. Ты позволил ей сыграть на твоих страхах.
— Страхах? — в его голосе прозвучала нотка возмущения.
— Ты боишься потерять Софию, поэтому ищешь повод оттолкнуть её первым. Так проще, чем довериться. Проще, чем признать, что ты можешь быть неправ. И теперь, разбитый, сидишь уже неделю в своей квартире, топя горечь в виски.
Витторио молчал, глядя в пол. Его пальцы разжались, расслабляясь.
— Не знаю, как с этим жить, отец, — его голос был едва слышен. — Эта ревность... она как огонь. Сжигает всё внутри.
Я смотрел на него, и в груди всё сжималось от боли. Он был моим сыном, моей гордостью и моей самой большой ошибкой. Я видел в нём себя — молодого, горячего, способного как на великую любовь, так и на великое разрушение.
— Знаю, — мой голос прозвучал мягче, чем я ожидал.
Подошёл и встал рядом с ним.
— Когда ты пришёл ко мне с просьбой... насчёт Андреа, — я с трудом произнёс это имя, — я думал, что даю тебе лекарство. Я видел твою боль и хотел её вырезать. Калёным железом. Я разрешил тебе это, потому что сам был слаб.
Сын смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых читалось потрясение. Он никогда не слышал от меня таких слов.
— Я вложил тебе в руку нож и дал разрешение убить, — продолжил я, и каждое слово давалось мне с трудом. — Но это было не решение. Это было малодушие. Я подтолкнул тебя к пропасти, Витторио. Я показал тебе, что ревность и насилие — это допустимый язык любви.
Я опустился на одно колено, чтобы наши глаза были на одном уровне.
— Но это ложь. Это яд. И сейчас ты травишь им себя и её. Ты повторяешь свою ошибку.
Он закрыл лицо руками.
— Я не могу... я не могу её потерять, — прошептал он сквозь пальцы.
—Тогда не теряй, — я положил руку ему на колено. — Не здесь. Не в этой комнате с бутылкой в руке. Иди к ней.
Он медленно опустил руки и посмотрел на меня.
— А что я ей скажу? Что я идиот? Что я поверил какой-то фотографии?
— Да, — твёрдо сказал я, поднимаясь на ноги. — Именно так и скажи. Мужчины не боятся признавать свои ошибки перед теми, кого любят. Слабые мужчины прячутся за гордостью и гневом.
Я кивнул в сторону двери.
— Геннадий ждёт тебя не для войны. Он ждёт тебя как отец, который хочет счастья для своей дочери. Иди к нему. Поговори. А потом иди к Софии.
Он решительно кивнул.
— Надо только помыться.
— Да, — я не смог сдержать сухой усмешки. — В душ. И побриться. От тебя несёт, как из винокурни, а выглядишь ты так, будто неделю спал в канаве.
Он посмотрел на своё отражение в тёмном экране выключенного телевизора, и его лицо исказила гримаса отвращения.
— Я выгляжу как покойник.
— Ты выглядишь как человек, который проиграл битву самому себе, — поправил я его. — Но вообще да, вид неважный. Иди и смой с себя это дерьмо. А потом иди и выиграй войну за жену.
Он молча кивнул и направился в сторону спальни.
Я наблюдал, как сын уходит, и на душе стало легче.
Он был на грани, но я успел его остановить.
София... Я видел, как она изменила его. Не сломала, не подчинила — а именно изменила. Рядом с ней он становился мягче, но не слабее. В его глазах появлялся свет, которого я не видел уже много лет. Он учился думать не только о мести или власти, но и о чем-то другом. О ней. Я видел, как он становится настоящим мужчиной — не просто головорезом Сакра-Короны, а человеком, способным любить и беречь.
Я верил: если он сейчас найдёт в себе силы пойти к ней, признать свою неправоту, то эта боль сделает его только крепче. Любовь к такой женщине, как София, — это не слабость. Это его сила. Это тот якорь, который удержит его от падения в бездну.