— Что-то случилось, Розетти? — спросил он, как только я вышел.
— Где София?
Парень дернул плечом.
— Тебе-то какая разница.
— Я думал, мы уже прошли стадию неприязни друг к другу с тобой.
Он скривил ухмылку:
— Это было до того момента, когда моя сестра приехала домой в слезах от тебя.
Сердце пропустило удар. Я почувствовал, как внутри всё переворачивается. Мысль о том, что София плакала из-за нашей ссоры, из-за меня, была невыносима. Глубокое, разъедающее чувство сожаления, смешанное с паническим страхом потерять её. Страх, вина, злость на самого себя — всё смешалось в один клубок.
Я сделал шаг вперёд, стараясь говорить спокойно:
— Она дома?
— Нет, уехала в центр еще утром. Пошли, отец поговорит с тобой.
Он жестом пригласил меня войти.
Я молча кивнул и последовал за ним. Все мои мысли были только о жене. Я не мог избавиться от ощущения, что всё рушится, и я сам тому виной.
Олег распахнул дверь кабинета, и я вошёл, а он остался в коридоре. Пахан сидел за массивным столом, его взгляд был тяжёлым, как свинец. Я остался стоять посреди комнаты, чувствуя себя как на суде.
— Ты хотел меня видеть? — спросил я, голос прозвучал ровно, но внутри всё напряглось.
— Я хотел понять, что происходит между тобой и Софией, — медленно произнёс он.
Я сжал кулаки.
— У нас случилось недопонимание.
Орлов не поменялся в лице.
— Я надеюсь, у тебя сейчас не случится недопонимания, когда я тебе скажу, что не позволю обвинять в чём-либо или обижать чем-либо свою дочь?
— Я не отрицаю своей вины, — мой голос звучал твёрдо. — Мы поссорились. Я был резок. Но я никогда не хотел причинить ей боль. Никогда.
Пахан медленно поднялся из-за стола. Его фигура отбрасывала длинную тень на пол, и в этот момент он казался воплощением неприступной стены.
— Резок? — его голос был обманчиво спокоен. — Моя дочь редко плачет, Розетти, а если и делает это, то только когда уверена, что никто не видит. И в этот раз она понадеялась, что я не замечу. Ты знаешь, что это значит для меня?
Я сжал зубы, чувствуя, как вина скручивает внутренности.
— Знаю. И именно поэтому я здесь. Я не ищу оправданий. Я хочу всё исправить.
Он обошёл стол и остановился в паре шагов от меня. Его взгляд был холодным, оценивающим.
— Исправить? — он усмехнулся, но в этой усмешке не было и тени веселья. — Ты думаешь, разбитое сердце можно склеить, как чашку? Ты играешь с огнём, парень. А я не позволю, чтобы моя дочь сгорела из-за твоих... итальянских страстей. Мне будет глубоко плевать на союз с вами, если этот брак приносит несчастье Софии.
Я сделал глубокий вдох, собирая всю волю в кулак. Страх потерять Софию был почти физическим, но отступать я не намерен.
— Я люблю её. И если для того, чтобы быть с ней, мне придётся пройти через ад... я готов.
В кабинете повисла звенящая тишина.
Я люблю её.
Я впервые сказал это вслух. Впервые осознал, что, оттолкнув жену, я понял, как она мне дорога. Понял, что в общем-то мне плевать на союз и прочие обязательства, главное — София.
Орлов долго смотрел мне в глаза, словно пытаясь заглянуть в самую душу. Затем он медленно кивнул, будто пришёл к какому-то своему, внутреннему выводу.
— Хорошо, — наконец произнёс он тихо. — Но любовь, Розетти, — это не только страсть и красивые слова. Это ответственность. Это готовность жертвовать. Это умение держать себя в руках, когда хочется всё крушить. Мне не хочется думать, что я спас тебя зря.
Я сжал челюсть так, что скрипнули зубы. Слова давались тяжело, будто я вырывал их из себя с мясом.
— Я понял.
Он ещё несколько секунд изучал меня, будто взвешивая на невидимых весах мою искренность. Затем он медленно вернулся к своему столу, но не сел. Он опёрся о массивную столешницу, скрестив руки на груди.
— Тогда докажи это делом, а не словами. И запомни: если ты ещё раз заставишь её плакать — никакие связи тебя не спасут. Пусть за вас встанет вся Италия, но я вырву твои кишки и обмотаю ими «большой чикагский боб».
Я коротко кивнул. Внутри всё ещё клокотала ярость и стыд, но теперь к ним примешивалось что-то новое — холодная решимость. Я не привык чувствовать так много. Но теперь знал: ради Софии я готов стать другим человеком. Даже если это убьёт во мне всё, чем я был раньше.
В этот момент мне пришло сообщение от брата.
— Извини, — сказал я, открывая почту.
Орлов лишь кивнул, его взгляд был прикован ко мне, пока я доставал телефон.
«Витторио, я немного узнал про Эдвардса. Могу сказать точно, он работает с О'Ши».
По мере прочтения сообщения рука, держащая телефон, сжималась сильнее. Выстраивалась логическая цепочка событий.
Тут же пришло второе сообщение:
«И есть интересная деталь: парень по имени Колин Джастин Эдвардс пропал в Сент-Луисе шесть лет назад, но дело о его пропаже было досрочно закрыто, и его выкупил некий человек».
Я поднял взгляд на Орлова, стараясь не выдать охватившего меня волнения. Сообщение брата словно выбило почву из-под ног, но я не мог позволить себе потерять самообладание. Не сейчас.
В голове у меня уже крутились мысли. Эдвардс. О'Ши. Сент-Луис. Именно туда сбежали Лучана и Андреа. Всё это либо было связано, либо это была чертова ирония судьбы.
— Что-то важное? — голос Орлова прозвучал глухо, с ноткой настороженности.
— Кажется, я знаю, зачем меня пытались рассорить с Софией.
Пахан вопросительно поднял брови. Но я не успел ответить, потому что в кабинет влетел Олег.
— На кинологический центр напали.