— Долг? — я хрипло рассмеялась, хотя в груди всё сжималось от ледяного ужаса. — Ты даже не знаешь, с кем связался.
Улыбка на его лице стала ещё шире, обнажая зубы.
— О, я знаю, кто он, — прошептал он.
И снова прикоснулся ко мне, провёл костяшками пальцев по щеке. Я дёрнулась, пытаясь укусить его за руку, но он был слишком быстр. Отстранился и посмотрел на свою ладонь так, будто я испачкала его.
— Но знаешь, что самое забавное? — продолжил он, обходя меня по кругу, как хищник вокруг добычи. — Как бы ты ни старалась сделать вид, будто вас ничего не связывает, я всё равно знаю: ты — его слабое место. Его ахиллесова пята.
— Андреа, давай закончим с этим побыстрее, — прозвучало за моей спиной.
— Спешишь, пупсик? — съязвила я. Моя реплика здоровяку не понравилась, отчего он с силой тряхнул меня.
Хриплый и вовсе отмахнулся, как от назойливой мухи. Его взгляд был сосредоточен на мне. Он наслаждался ситуацией, будто это была какая-то изощрённая игра. Он видел мою борьбу, мою боль, и это его забавляло.
— Вы хорошо скрывали свои чувства. Прям эталонная пара, — голос сочился ядом. — Но я-то знаю, что на самом деле вы не так холодны друг к другу, как хотите казаться.
Я пыталась дышать глубоко, но воздух казался спёртым, вязким, словно я тонула. Страх, холодный и липкий, пропитывал насквозь, от кончиков пальцев до корней волос. Но я не могла сдаться. Не могла дать им увидеть, как сильно они меня напугали. Не могла позволить им почувствовать мою слабость.
— Ошибаешься, — прошипела я, чувствуя, как к горлу подступает ком.
— О, нет, — он наклонился ещё ниже, его губы почти касались моего уха. — Я знаю достаточно, чтобы заставить его страдать.
Паника, острая и ледяная, пронзила меня насквозь. Я перестала брыкаться. Перестала дышать. Я просто смотрела в его безумные глаза и понимала: он не блефует.
— Мы же встречались уже раньше, да? — спросила я, прищурившись. Разглядев его ближе, я вспомнила. — Ты был с Флор на нашей помолвке.
— А ты молодец, София. Память тебя не подводит, — его улыбка стала почти дружелюбной, но от этого делалась только страшнее. Он отстранился, наконец прекратив вторгаться в моё личное пространство, и скрестил руки на груди. — Да, я был там. Наблюдал. Изучал. И поэтому, так уж и быть, расскажу тебе историю.
Он отошёл и, прислонившись к коробкам, приготовился говорить, будто бы мы давние друзья.
— Ты знаешь, что такое настоящая боль? Не синяки и не раны. Это когда теряешь всё, что дорого. Когда видишь, как твоя жизнь рассыпается в прах. Когда любимую отдают замуж за другого — за сына босса, — а ты бессилен это изменить. Единственный выход — побег. Но и там нас настигают. Потому что наша любовь — ничто против их слепой гордости и запятнанной чести.
Осознание накатило ледяной волной в самый разгар шторма, сбивая дыхание и выбивая почву из-под ног. Это он. Андреа. Одна часть треугольника безответной любви Витторио. Тот, кого считали погибшим.
— Но ты должен быть мёртв...
Прозвучал тихий смех, и этот звук был похож на скрежет металла по стеклу. Здоровяк за спиной сжал мои плечи крепче, словно предупреждая.
— Неужели он рассказал тебе? — спросил Андреа, наклоняя голову. В его глазах теперь не было ни капли безумия, только ледяная, расчётливая ненависть. — Но окончательно я умер в тот день, когда узнал, что Лучаны больше нет. И нет её по вине Розетти. Пришлось воскреснуть, прибегнуть к помощи пластических хирургов, сменить имя и вернуться, чтобы отплатить ему той же монетой.
Его слова падали в тишину, как камни в тёмную воду, и от каждого расходились круги ужаса.
Он сделал резкий жест рукой, и здоровяк за спиной грубо толкнул меня на колени. Мир покачнулся.
— Благо есть те, у кого зуб на итальянцев, кто согласился помочь мне в этом деле. Воплотить мой план, — продолжил Андреа. Его голос звучал размеренно, он явно наслаждался моментом своего триумфа.
Сделал паузу, и затем в тишине склада его слова прозвучали особенно зловеще:
— Он был прост. Три этапа. Первый: создать врага. Мы натравили вас на ирландцев. Русские с итальянцами объединились, забыв о старых распрях. Это было необходимо, чтобы усыпить бдительность. О'Ши потирал руки — ему выгодно ослабление старых семей Чикаго. Мы поджигали ваши склады. Грабили ваши конвои. Всё, чтобы вы поверили в общего противника.
Я подняла на него взгляд. Теперь я видела не просто садиста или психопата. Я видела человека, сломленного горем. Его месть была уродливой, извращённой, но в её основе лежала боль потери. И это делало его в тысячу раз опаснее. Фанатик, верящий в свою правоту, — самый страшный враг.
Он выпрямился и стал вновь медленно по кругу обходить нас, словно хищник, оценивающий добычу. Я чувствовала его взгляд.