Я даже не посмотрел на него. Мой мир сузился до Софии.
— Все будет хорошо, la mia piccola lupa.
Андреа хохотнул.
— А ведь я не могу не согласиться, твоя жена — настоящая волчица.
Я перевёл на него взгляд. Мой голос был похож на рычание Бруно, который у ноги уже не сдерживался, обнажив клыки.
— Отпусти её.
Андреа театрально вздохнул, словно актёр на сцене, и чуть надавил лезвием на её шею. Тонкая струйка крови побежала вниз, впитываясь в воротник испачканной рубашки. София вздрогнула, но не издала ни звука. Её огромные серые глаза, не отрываясь, смотрели на меня. В них плескался ужас, но ещё глубже — непоколебимая вера в то, что я её спасу. Эта вера жгла меня изнутри калёным железом.
— Отпустить? — переспросил он, и его улыбка стала ещё шире, обнажая зубы. — Но зачем? Ты даже не представляешь, какой это ценный товар. Я могу получить за неё всё, что захочу. А могу... оставить себе. Восполнить то, что ты у меня отнял.
Я подался вперёд.
Зверь внутри рвался, желая спасти любимую.
Андреа сделал шаг назад. Раненый амбал двинулся следом, волоча Софию за собой вглубь склада, к тёмному проходу между рядами гнилых ящиков. Парень на полу лишь вжался в стену, боясь привлечь к себе внимание.
— Ты же знаешь правила, Витторио. Ты входишь — она умирает. Ты стоишь на месте — мы просто поговорим.
Я мог бы пристрелить его. Прямо сейчас. Пуля нашла бы свою цель раньше, чем он успел бы моргнуть. Но что потом? Тело, получив удар, не падает как в кино — оно дёргается, отшатывается. Мёртвый рефлекс. Одно неконтролируемое конвульсивное движение руки, сжимающей нож, и я получу жену с перерезанным горлом. Он диктовал условия.
— Чего ты хочешь? — мой голос был низким и хриплым. Я с трудом разжал побелевшие пальцы на рукояти ножа.
— О, всего лишь справедливости, — Андреа остановился. Его глаза блеснули в полумраке. — Помнишь Лучану? Ты забрал её. А потом убил меня. Думал, что убил, правда? Но я жив. Пять лет жил как крыса, зализывая раны и выжидая. И вот я здесь. Я хочу того же. Я хочу то, что дорого тебе так же, как мне была дорога она.
Он наклонился к её уху, но говорил достаточно громко, чтобы слышали все:
— Я хочу увидеть, как в его глазах погаснет свет. Как надежда сменится отчаянием. А потом я решу, жить тебе или нет.
Сзади тихо зарычал Бруно. Его шерсть всё ещё стояла дыбом, а взгляд был прикован к руке Андреа, сжимавшей шею Софии. Я медленно положил ладонь ему на голову.
— Спокойно, мальчик. Ждём.
Андреа медленно провёл лезвием ножа по шее Софии, оставляя ещё одну тонкую красную линию. Она прикусила губу, сдерживая крик, но не отвела от меня взгляда. В этих серых глазах я видел не только страх — там была мольба. Мольба не делать глупостей.
— Ты совершаешь ошибку, Андреа.
— О нет, Витторио. Это ты совершил ошибку.
— Хочешь справедливости? — мой голос прозвучал глухо, словно из-под земли. Я сделал крошечный шаг вперёд, и рука Андреа инстинктивно напряглась, вдавливая острие глубже. Снова послышалось рычание пса, вибрация прошла через подошвы ботинок. Я крепче сжал его холку, чувствуя, как под густой шерстью перекатываются стальные мышцы готового к прыжку зверя. — Ты называешь это справедливостью? Похищение женщины? Угрозы? Это трусость, Андреа. Трусость и слабость.
Его улыбка померкла, превратившись в жёсткую гримасу.
— Слабость? — прошипел он, и в его голосе зазвенели нотки безумия. — Это ты забрал у меня всё! Лучана... она должна была быть моей. Моей! Но ты влез, ты всегда лезешь туда, куда тебя не просят! Ты разрушил мою жизнь, а теперь я заберу твою. Медленно. По частям.
Он перевёл взгляд на Софию, и в нём читалась такая холодная ненависть, что даже воздух в помещении стал ледяным.
— Я хочу того же, — голос Андреа стал тихим, почти нежным. Он провёл лезвием по щеке Софии, и она вздрогнула. — Я хочу то, что дорого тебе так же, как мне была дорога Лучана. Я хочу увидеть, как в твоих глазах умрёт надежда. Хочу, чтобы ты испытал то же бессилие, что и я тогда.
Я почувствовал, как внутри меня поднимается волна чёрного, первобытного бешенства. Холодный расчет испарился, уступив место чистой, незамутненной ярости, но я укротил её.
— Ты прав, Андреа, — сказал я тихо. Мой голос был спокоен, слишком спокоен. — Я совершил ошибку. Одну большую ошибку. Я проявил милосердие и оставил тебя в живых. Думал, крыса вроде тебя не посмеет поднять голову снова. И сейчас я вижу, насколько был неправ.
Я сделал ещё один шаг. Амбал за спиной Софии напрягся, готовый действовать.
— Стой, где стоишь! — прорычал Андреа.
— Знаешь, почему я пришел сюда один? Почему позволил тебе диктовать условия? Потому что мне нужно было увидеть твое лицо. Услышать твой жалкий скулеж о мести. Чтобы запомнить его. Запомнить эту картину, пока ты ещё дышишь.