Или не заорал бы? Может, у них тут уже всё по-другому, а?..
— Часовой дрых, — сообщил Пастырь, когда вся компания собралась уходить. — Доложите Хану. Проснулся минут сорок назад.
— Э, ты чё, олень! — заорал постовой, оскалясь. А в глазёнках — испуг. — Меченый, не слушай, — добавил он, обращаясь к тому, что вчера бил Пастыря.
Тот посмотрел в глаза варнаку, заглянул в глазёнки часового.
— Ладно, Дрысь, не суетись, — бросил он расхожую, наверное, фразу, значение которой было известно всем, потому что пацанва понимающе загоготала. — Разберёмся.
Едва гурьба ушла и гомон пацанов затих в залах, откуда-то прибежала заполошная девчонка, шустрая четырнадцатилетняя салага.
— Привет! — бросила она Пастырю и уселась на коленки новому часовому — пареньку лет шестнадцати. Прежде чем Пастырь успел что-нибудь ответить, они уже вовсю целовались. Минут пять Пастырь наблюдал эту картину, безмолвно чертыхаясь на их пыхтение и чмоканье. Потом, когда пацана, видать, забрало и руки его полезли под девчоночий свитер, та резко слезла с его колен, бросила «ладно, я на кухню», подмигнула варнаку и, ощупывая прикушенную губу убежала, махнув дружку рукой, оставив его сидеть с торчащим под трениками стручком.
— Разврат! — проворчал Пастырь, осуждающе качая головой. — Ну, пионеры, блин…
— Чего ты там бормочешь? — вопросил часовой.
Пастырь отмахнулся.
Они с часовым, по кличке Тоха, только-только начали находить точки соприкосновения, только пацан успел рассказать, что он из Михайловска и жил почти рядом с Пастырем, на Мурманской, как явился Хан — один, без свиты.
— Что за базары? — хмуро обратился он к часовому.
Тот поник, отмолчался, по знаку Хана вышел из дежурки. Царёк проводил его глазами, переставил табурет ближе к решётке, неторопливо уселся, уставился на Пастыря ничего не выражающим взглядом.
Несколько минут молча рассматривали друг друга. Это была уже не дуэль взглядов — они только оценивали и примерялись. На мускулистой груди этого коренастого кривоногого казаха, или кто он там, под расстёгнутой до половины серой рубахой, виднелся свисающий почти до живота православный крест на золотой цепочке. И без того неширокие глаза от прищура совсем слились в щёлочки, под впалыми смуглыми щеками гуляли желваки.
Хан вытянул из кармана пачку «Донского табака», спички. Неторопливо раскурил сигарету, протянул пачку варнаку; тот отрицательно покачал головой. Пастырь не торопился начинать беседу, понимая, что Хан не просто так сюда пришёл. Чего суетиться языком, если ясно, что у царька к нему разговор.
А тот быстро затягивался, озирая утлое помещение дежурки, кое-как освещаемое тусклым светом керосинки, сплёвывал, скрёб щетину на скуле.
— Нет у нас твоего сына, — сказал он наконец, выпуская из носа дымные струйки.
— Угу, — кивнул Пастырь.
— Сам из Михайловска?
— Из.
— А что так долго не приходил?
— Идти было далеко.
Хан дёрнул бровью, вдавил окурок в окрашенную синим стену, помахал рукой, разгоняя химическую вонь, буркнул:
— Поясни.
Пастырь в двух словах рассказал ему, кто он, откуда и как.
— Не врёшь, — кивнул Хан, который всё это время внимательно слушал, не сводя с лица варнака своих чернооких щёлочек. — Это хорошо.
Пастырь пожал плечами: а чего мне врать-то. А главное — перед кем.
— Ты, значит, много видел, — задумчиво произнёс Хан. — Можешь сказать, сколько живых осталось?
— Я их не считал. Но мало.
— Это хорошо, — кивнул Хан и ответил на удивлённый взгляд варнака: — Меньше народу, больше кислороду. Большую войну мы не потянем.
— А ты воевать собрался? — удивился Пастырь.
— Придётся, — невозмутимо кивнул Хан. — Всяко разно — придётся.
— А зачем?
— За жизнь. За новую жизнь. Будут несогласные. Все ведь не умрут. А жить хотят все. И жить хотят лучше других, и чтобы никто не мешал.
Да он больной, подумал Пастырь, просто больной. А вслух сказал:
— Новый мировой порядок?.. Михайловск — столица нового мира. На мировом престоле — юный сын калмыцкой степи император Хан. Полста хмурых пионеров с калашами в руках стоят за его спиной у порога новой жизни.
Хан не обозлился. Усмехнулся слегка, жёстко глянул в глаза.
— Ты этого не увидишь, мясо.
— Да уж не хотелось бы.
— Не увидишь.
— Убьёшь? — Пастырь прищурился с ухмылкой.