— Мне нужен какой-нибудь сильный яд, — сказал он ему, — Локуста под твоим надзором. Пусть изготовит, а ты принеси его сюда.
Как бы ни казалось странным такое быстрое превращение юноши, в характере которого врожденной жестокости в сущности не было и который не более как два-три года назад был еще робким, застенчивым отроком, склонным преимущественно к искусству и удовольствиям, в бессердечного убийцу и жестокого деспота-самодура, все-таки такое превращение было очень естественным действием безграничной власти на природу мелкую, низкую и малодушную. Вступив на престол, Нерон очень скоро убедился, что в его власти делать все, что ему только вздумается и, привыкнув смотреть на себя не иначе, как на земное божество, которого желания и фантазии должны быть выше всяких законов, начал предаваться без удержа разврату и влечению пылких страстей.
Верная своей профессии, Локуста снабдила охотно Поллио требуемым ядом и теперь опять получила весьма щедрое вознаграждение за свои добрые услуги. Нерон же, приняв из рук Поллио пузырек с ядом, в этот же день решил привести в исполнение замышленное им злодеяние и отравить Британника за полдневной его трапезой, при содействии одного из его наставников, человека, давно известного своей способностью на всякие преступления.
Но все эти приготовления не могли пройти незамеченными среди дворца, наполненного всякого рода людом. К тому же и Актея, принявшая добровольно на себя, как бы в виде искупления за то зло, какое неумышленно причинила она своей красотой кроткой Октавии, задачу оберегать жизнь Британника, прилагала всевозможные старания, чтобы через приставленных к ней рабов, большинство которых втайне исповедовало христианство, разузнавать все, что так или иначе могло бы казаться подозрительным по отношению к безопасности юноши. Таким образом через своих рабов узнала она, что Нерон рано утром потребовал к себе центуриона преторианской гвардии Поллио; что Поллио, после этого своего свидания наедине с императором, виделся с Локустой, от которой прямо снова являлся к императору; что император, отпустив Поллио, призывал к себе одного из наставников Британника и что этот педагог, выходя от Нерона, имел в руке какую-то склянку; что, сверх того, им удалось подслушать, что отравить сына Клавдия решено было не позже как в этот же день за завтраком. Все это Актея, не медля ни минуты, поспешила передать Онезиму, заклиная его найти средство или предупредить самого Британника, или вообще так или иначе отвратить от него угрожавшую ему опасность.
Со свойственным ему увлечением смышленый и проворный фригиец принялся за дело и, разузнав предварительно на кухне молодого принца, где давно уже успел войти в самые дружеские сношения с поварами, из чего будет состоять в этот день завтрак принца, пробегал все утро, тщетно ища встречи с Британником, чтобы предупредить его, чтобы он не дотрагивался за завтраком до виноягодника, который должны были подать ему как особого рода лакомство. А время летело, и до завтрака, к которому должен был вернуться с прогулки Британник, оставалось всего несколько минут. Онезим был в отчаянии. Наконец, к своем ужасу он увидал издали, как Британник прошел вместе с Титом прямо в свой триклиниум. Что ему было делать? Бежать за принцем в его триклиниум он, как не его раб, не осмелился, а роковая минута, очевидно, приближалась: завтрак был уже подан. Тогда Онезим, подойдя к одному из дежуривших у дверей триклиниума рабов Британника, очень энергично приказал ему скорее идти и доложить Титу, что к нему из преторианского лагеря пришел по одному безотлагательному делу Пуденс и хочет немедленно видеть его.
Через минуту на пороге триклиниума показался Тит, который, увидав Онезима, тотчас признал в нем юношу, когда-то вырученного им и Пуденсом из беды. Не медля ни минуты, фригиец отвел его торопливо в сторону и тут шепнул ему: «Британнику грозит страшная опасность, не давайте ему дотрагиваться до поданной к завтраку птицы. Теперь ничего не расспрашивайте, — прибавил он, заметив, что Тит собирается что-то спросить его, — а спешите скорее вернуться обратно в триклиниум, если не желаете опоздать».
Тит поспешил в триклиниум: но, войдя туда, увидал к своему ужасу, что Британник, во время его отлучки, успел уже приняться за лакомое блюдо.
— Стой! — крикнул он ему. — Дай же и мне кусок этой вкусной дичи; я до нее большой охотник; она водится у нас в Рэмтэ.