Кровь прилила к лицу обычно бледного Каиафы.
— Ты слышишь, Пилат? — воскликнул он. — Как дерзок этот аримафеянин!
— Он говорит правду, — вмешалась Юстиция. — Иисус из Назарета безгрешен.
Первосвященник гневно глянул на женщину, осмелившуюся перечить ему, и сказал сквозь зубы:
— Я с женщинами не спорю — они не имеют права голоса в наших совещаниях.
Юстиция презрительно улыбнулась:
— Ты забыл, Каиафа, что перед тобой римлянка!
Первосвященник вздрогнул и уже другим, более миролюбивым тоном сказал, обращаясь к правителю:
— Прошу тебя, взвесь все до мелочей, Пилат, чтобы не навлечь на себя недовольство цезаря! Хладнокровные римские воины — и те заразились странной болезнью: они говорят про милосердие! Они отказались переломить кости богохульного Назорея, заявив, что в этом нет надобности — Он умер… Они нарушили закон! Исполни они мое желание, Тело Распятого было бы изрублено на мелкие кусочки!
Глаза Каиафы горели мстительным огнем, он тяжело дышал.
— Твой сотник проявил самоуправство, — продолжал служитель Иеговы. — Своей властью отдал Тело Назарянина женщинам, среди которых известная блудница Магдалина. Они подняли страшный вой, когда воины хотели отнести Его к месту, где обычно зарывают преступников… И эта распутная девка заявила, что Иосиф Аримафейский добьется разрешения прокуратора похоронить Назорея с почестями! Почести фокуснику и богохульнику!
Каиафа притворно воздел свои худые руки, призывая Иегову в свидетели.
— Пилат, если ты дашь это разрешение, ты поощришь хитро задуманный заговор!
Прокуратор смотрел на первосвященника как на низкого раба — с презрением, надменно.
— Юстиция, прикажи позвать Петрония.
Вошедший центурион приложил правую руку к сердцу, приветствуя начальника:
— Слава цезарю!
— Слава! — махнул ответно Пилат и медленно и внятно, как на допросе, спросил:
— Скажи, Назорей умер?
— Да, благородный Пилат!
— Ты точно знаешь? Тебя не обманули? — продолжал допытываться прокуратор.
— Один из воинов пронзил Ему бок копьем, чтобы убедиться в Его смерти… — ответил центурион.
— Что побудило тебя отдать Тело Распятого близким Ему людям, а не закопать возле городской стены, как преступника?
Петрония смутил этот вопрос, но, набравшись смелости, он твердо сказал:
— Распятый казался Человеком безгрешным и храбрости необыкновенной…
Пилат посмотрел на Каиафу.
— Вот видишь? Петроний, как всякий римлянин, уважает храбрость…
Первосвященник презрительно усмехнулся. А Пилат продолжал, обращаясь к центуриону:
— Ты поступил правильно. Милосердие — достойное чувство. Я ни в чем не обвиняю тебя, Петроний. А ты, великий Каиафа, — он брезгливо посмотрел на первосвященника, — демонстрируешь чувства, которые более всего соответствуют твоему званию служителя Бога — месть, кровожадность и страх. Молчи, не перебивай. Я знаю — ты боишься даже мертвого тела Того, Кто убит тобой. Но ты опоздал. Аримафеянин получил мое разрешение похоронить Назорея в своем склепе… А если ты подозреваешь его в кознях, то приложи печати к гробу и поставь какую угодно стражу из самых бдительных воинов. Пусть они охраняют склеп, пока не пройдет три дня… Если ты находишь, что Петроний слишком милостив, разрешаю тебе выбрать другого начальника стражи.
— Если бы ты был предусмотрителен, Пилат, — сказал недовольный Каиафа, — ты отказал бы последователю Назорея выдать тело…
Иосиф спокойно возразил:
— Довольно злобствовать, Каиафа! Чтобы развеять твои опасения, я приглашаю тебя присутствовать при погребении… Ты можешь тщательно осмотреть склеп внутри и снаружи и убедиться — в нем нет тайного хода.
Не удостоив аримафеянина ответом, первосвященник язвительно сказал Пилату:
— Желаю тебе лучшего здоровья, мудрый правитель Иудеи!
— Прощай, Каиафа! Желаю тебе больше мужества! — парировал Пилат и повелительным жестом дал знать, что посетители могут уходить.
Когда Иосиф и Каиафа направились к двери, Пилат сказал, обращаясь к Петронию:
— Выполнил ли ты мой приказ? Навел справки о молодом Искариоте?
— Прокуратор, Иуда Искариот умер! — доложил сотник.
Первосвященник резко обернулся и, остановившись, столкнулся с шедшим за ним Иосифом.
— Что с тобой, Каиафа? — спросил удивленный Иосиф.
— Ничего, ничего… — Каиафе удалось скрыть изумление.
— Я не попрощался с любезнейшей супругой Пилата…