— Ты хоть понимаешь, что мы натворили? — спрашивает она.
Только-только начал. Отвечаю:
— Влей пиво, пожалуйста.
Гриз молча вливает в меня пиво.
В телике сейчас — ночная Пьяцца Венеция и факельное шествие. Секси-дуче Франческа Ди Гримальдо приветствует парадные коробки фашистской милиции: ребят в чёрных рубашках, чьи подбородки развёрнуты на балкон с высокопоставленными персонами, а руки сжимают винтовки.
— Идущие на смерть приветствуют тебя! — Гриз очаровательно рыгает, поворачиваясь к экрану и вытягивая руку в римском салюте.
Она дразнит меня пивом, но в последнюю секунду резко отдёргивает бутылку и сама выпивает остатки. Ставит бутылку на стеклянный журнальный столик и вновь седлает меня.
— Я убила Кирана, — говорит Гриз. — Я настоящее чудовище, правда?
Она морщит нос в мученической гримаске. Разбито мычит и ёрзает, от чего по крайней мере один орган моего почти мёртвого тела непроизвольно оживает. Говорю ей:
— Не принимай близко к сердцу. Лично я никогда не любил этого Кирана.
За окнами номера неистовствуют громовые раскаты артиллерии. Свободный от волос глаз Гриз пристально изучает моё лицо.
— Зря ты не поехал в Данию. Ма-шесть не прощает предательства. Будет жаль, если тебя грохнут из-за моей авантюры. — Она сочувственно изгибает бровь.
Я уже не особо обращаю внимание на происходящее в телике: вместо этого любуюсь голыми коленками Гриз и её длинными ногами в высоких чёрных ботинках. На них осела пыль с того пляжа.
— Не, — стараюсь произнести это максимально небрежным тоном. — Я не жалею, честно. Если верить предсказаниям, следующее тысячелетие всё равно не наступит. Так что я по-любому умру. Месяцем раньше, месяцем позже — никакой принципиальной разницы.
— Глупый африканский пудель. — Гриз запускает пальцы в мои отросшие кудри и мотает голову туда-сюда. Сил сопротивляться нет, да и не хочется. — Знаешь, первое время я считала тебя не более чем смазливым слизнячком, который будет до пенсии торчать на младших ролях в Ма-шесть. А ты у нас прям герой. Рыцарь Круглого стола. Как Гарет Белоручка. Никто не ждал, а он оказался о-го-го.
Сам не знаю, как так вышло, но слышать это из уст Гриз ужасно приятно.
Гриз опускается ниже, падая мне на грудь и упирая руки в подлокотник возле моих ушей. Её лицо так близко, что я могу разглядеть все детали: серые глаза, пристально наблюдающие за моими губами, густые ресницы и полустёртую помаду. На Гриз совсем мало макияжа, и она не пахнет никакими духами, зато ароматы кожи и волос пьянят не хуже пива.
Под речь Франчески Ди Гримальдо из телика и звуки канонады на улице Гриз убирает волосы с лица и кусает мою губу. Сначала легонько, а потом резче и требовательнее. Запускает язык мне в рот, а пальцы — под футболку. Они такие холодные, что я аж вздрагиваю.
— Гриз, — говорю. — Ох, ты пьяна.
— А ты карфагенское брёвнышко, Вивул, — хрипло хихикает Гриз. Она прерывает поцелуй и отстраняется, чтобы освободить меня от футболки.
Гибкое тело напарницы впечатывает моё туловище в диван, пока я позволяю рукам гулять по спине Гриз от копчика до лопаток. На загривке обнаруживается узел шарфика, и Гриз довольно мычит, когда я на ощупь развязываю её шёлковый ошейник.
«Бам-бам-бам», — артиллерийская перестрелка снаружи напоминает барабанный бой. Телевизор показывает политическое ток-шоу с обилием крикливых гостей. Под эти звуки я стаскиваю с Гриз заранее расстёгнутую клетчатую рубашку. С запозданием приходит мысль, что, наверное, неправильно изменять Алёнушке с её подругой. Но ведь нас трудно назвать парой в общепринятом смысле этого слова.
— Слушай, — выдыхаю. — А ведь Алёнушка может на нас обидеться. Как думаешь?
Выразительные брови и расширенные зрачки Гриз смотрят на меня как на идиота. Экран телика живописно подсвечивает красивые контуры её тела: по-девичьи рельефные руки и шесть кубиков на животе.
— Я тебя умоляю. — Гриз ухмыляется, игриво закатывая глаза и сдувая локон с лица. — Алёнушка понимает, что нам жизненно важно снять напряжение, а тело напарника — лучший антидепрессант.
Она наваливается снова: терзает губы и трётся, лёжа сверху, а я кладу руки Гриз на бёдра, инстинктивно прижимая её попу к томящемуся в джинсовом плену члену. Не могу и не хочу ни о чём думать, хочу раствориться в неге. Я слишком устал за этот насыщенный дерьмовыми событиями ноябрь. Вся надоедливая ерунда опасного мира осталась где-то там, растворилась за пределами дивана. Нет больше никаких Пикси, Ма-шесть, Рима и Ди Гримальдо. Только мы вдвоём, совсем близко, изучаем друг друга руками.