— Представляешь, — делится радостью Вивул, — Пернилла тоже болеет за «Манкуниум Юнайтед».
Я делаю взгляд жестоким, как во время избиения Каспара Хорнига, и он смущённо покашливает, умолкая.
Наша команда по спасению мира расположилась в типичном школьном классе, откуда повстанцы уволокли большую часть парт. На маркерной доске вместо какого-нибудь школьного задротства прикреплена магнитиками крупномасштабная карта боевых действий на территории Южной Германии.
Помимо нас троих, Зои и Лисьего Уха в классе присутствует Юсси — ещё один хоккеист из команды Университета Новой Сконе. Юсси сидит на полу перед теликом, переключая каналы в поисках чего-нибудь наименее отстойного. Его шапка-ушанка со стоячими ушами — единственное, что видно с моей позиции. «Хрусь», — периодически слышно, как он дегустирует очередное кушанье из шведского пайка.
— О-о, — говорит Юсси. — Я на-ашёл тун-нца в лимоне и ри-исовый пудинг. Ел их пять зим наза-ад, когда н-наш полк был ра-азвёрнут у новгородской гра-аницы, в Вост-точной Ка-арелии.
— Никогда не забирался так далеко на север, — признаётся Вивул. — Там очень холодно?
— Не-е, — отзывается шапка Юсси. — Сор-рок три гра-адуса всего.
На шведском телевидении в кадре возникает полевой командир повстанцев, точнее, громадный воротник из овечьей шерсти и натянутая на голову балаклава, поверх которой надеты очки-авиаторы и альпийская шляпа с лихо загнутыми полями. Самого человека под кучей одежды не разглядеть, однако плашка в нижней части экрана информирует, что это — некий Нильс, командир тринадцатой дивизии Германской Свободной армии.
— Потрясающе, — громко восхищается Зоя, не вынимая изо рта тонкую дамскую сигарету. Она задирает айфон и фотографирует экран телевизора. — Это однозначно самая стильная гражданская война в римской истории. Когда всё закончится, напишу для Vogue большую статью под заголовком «Война и мода: социально-политический феномен на рубеже тысячелетий».
Камера делает наезд на происходящее у Нильса за спиной: там лязгают танки и боевые машины пехоты, густо облепленные бойцами Германской Свободной армии. Повстанцы демонстрируют оттопыренные большие пальцы и «виктори», пока бронемашины одна за другой входят в поворот, брызгаясь снежно-грязевым месивом из-под гусениц. Всё это на фоне депрессивного неба цвета грязной простыни.
Замечаю, что среди германских борцов с тиранией Рима доминирует северное ответвление испанского стиля «гламурный сепаратизм»: патронные ленты, накинутые крест-накрест на шубы и парки, рукавички с выделенным указательным пальцем, тёплые лыжные маски и брюки с кучей накладных карманов.
Мой намётанный глаз также фиксирует в толпе как минимум двух скандинавских авианаводчиков.
Юсси переключает ящик на очередной новостной канал, где показывают дядю Константина, выступающего с речью перед кучей народа в Малаге. За его спиной — флаги с двуглавыми орлами и синее море.
Зоя разворачивается спиной к телику, намереваясь сделать селфи с отцом на экране. Пернилла подкатывает кресло к Зое, быстро-быстро перебирая ногами по полу, а где-то с краешку пробует затесаться в кадр Лисье Ухо. Выглядит он немного жалко — этакая смесь преданного пса и ботаника, мечтающего немного погреться в лучах славы школьных королев.
— Один лайк — один денарий в фонд борьбы с маньчжурским гриппом, — объясняет Зоя, загружая фоточку в инстаграм. — Вчера набежало восемьсот тридцать тысяч, посмотрим, сколько будет сегодня.
А Юсси говорит, переключая канал:
— Да срал я в эт-то мо-оре, оно не зам-мерза-ает даже.
Вчера вечером, рассказывает мужчина из телика, парламент Королевства Скандинавия одобрил проведение гуманитарной интервенции в охваченной восстанием Германии. Скандинавские самолёты наносят удары по войскам легата Хорнига и другим лояльным режиму силам, поддерживая наступление Германской Свободной армии.
Юсси говорит:
— О-о, здесь есть би-исквит, изгат-товленный до моего ра-аждения.
Юсси переключает канал. Переключает. Переключает. Попутно говорит:
— А он съед-добный впа-алне.
Несколько кликов спустя злодейского вида дама в восточных одеяниях гневается на прекрасную рыжеволосую девушку. Девушка вполне натурально изображает горечь и страх на ярко раскрашенном лице: она знает, что спасительная смерть её героине не светит, и кабальный контракт на девять тысяч серий этого мыла предстоит отрабатывать до первых морщин. Камера по очереди берёт их лица крупным планом. Играет тревожная музыка.