Угроза миновала. Пока. Я выдохнул, еле слышно. Ноги подкосились.
Меня повели вверх от причала, по тропинке, к одному из больших длинных домов на краю селения. То был дом Бьёрна. Веревка на шее натягивалась, заставляя идти в ногу. Я краем глаза видел любопытные взгляды — женщин, детей, стариков, сидевших у домов. Смотрели без особой злобы, скорее с привычным любопытством, как на новый скот.
В дом не завели. Остановили во дворе, у навеса, где стояла кузница — горн, наковальня, куча угля. Бьёрн что-то крикнул в сторону дома. Вышла женщина — его жена, та самая, что встречала. Высокая, статная, с лицом, еще красивым, но уже тронутым ветром и трудом. Она окинула меня беглым, оценивающим взглядом — как корову на рынке. Кивнула мужу.
— Остриги его, — коротко бросил Бьёрн одному из своих парней, который появился рядом с острым ножом в руке.
Парень грубо схватил меня за волосы. Я инстинктивно дернулся.
— Стоять! Не дергаться! — рявкнул Бьёрн.
Нож заскрежетал по моим светлым волосам. Стриг коротко, кое-как, клоками. Волосы падали на плечи, на землю. Потом парень прижал мою голову к столбу навеса. Я почувствовал лезвие на макушке. Холодное, острое. Оно скользнуло по коже. Раз. Другой раз. Потом он тряпкой вытер остатки волос и обритую кожу. Было больно. Унизительно.
— Это знак, — процедил незнакомец, отпуская меня. — Чтоб все видели. Трэлл.
Я почувствовал на макушке гладкую, выбритую полосу кожи. Шрам позора. Метка раба. Как у скота.
Потом подошел сам Бьёрн. В руках у него был кожаный ошейник. Широкий, грубый, с железной пряжкой и кольцом спереди. Для цепи или веревки. Он накинул его мне на шею, туго затянул. Защелкнул пряжку. Кольцо холодным железом давило на ключицу.
— Он теперь твой, — сказал Бьёрн, похлопывая по ошейнику, как по гриве лошади. — Не потеряешься. И все теперь будут знать — чей ты.
Потом он ткнул пальцем в сторону хлева — низкого, крепкого сруба рядом с домом. Пахло оттуда навозом и сеном.
— Будешь жить там. Пока не придумаю, куда тебя пристроить. Чтоб к утру там чисто было! Навоз убрать! Сено свежее подбросить! Воду скотине натаскать! Чтоб все блестело! — Он повернулся и пошел к дому, где его ждала жена с кувшином воды и полотенцем.
Парень с ножом толкнул меня в спину по направлению к хлеву.
— Шевелись, знахарь! Живо!
Я пошел. Ноги еле двигались. Ошейник натирал шею. Голую выбритую полосу на голове холодило ветром. Запах навоза ударил в ноздри. Это был самый настоящий хлев. Темный, сырой, полный теплого дыхания животных. Мое новое жилье. Царские апартаменты.
Я остановился на пороге, глотая вонючий воздух.
До боли, захотелось стать свободным. Не «выжить». Не «приспособиться». А стать СВОБОДНЫМ. Дышать без ошейника. Спать не в хлеву, а на теплых перинах. Смотреть людям в глаза, а не в сапоги. Это желание вспыхнуло внутри, как факел в кромешной тьме. Жестоко и неистово…
Глава 4
Удар сапога в ребра был резким, тупым и безличным. Как удар молота по наковальне. Не со зла. Так просто будили скот.
Я поперхнулся от неожиданной боли, вырвавшись из клочьев короткого, мерзкого сна. В ноздри ударил густой, сладковато-отвратительный запах навоза, прелой соломы и немытого скота. Вокруг царил полумрак.
— Вставай, Рюрик! — прохрипел над самым ухом знакомый хриплый голос. — Солнце уже высоко! Хозяин не любит лентяев! Ты вчера паршиво отработал, потому и остался без еды!
Это был Балунга. Тот самый рябой тип… Он находился на службе у ярла и занимал высокое положение в местной иерархии… Но в походе он, видно, проштрафился… Бьёрн его направил рабами заниматься. Это его откровенно раздражало, вот и лютовал. Его тень, корявая и злая, заслонила слабый свет, пробивавшийся сквозь щели в стенах хлева.
Я попытался встать, но тело не слушалось. Спину ломило, будто по ней проехался драккар. Ладони, содранные в кровь и перемотанные тряпками, горели огнем. Каждый мускул кричал от переутомления. Не привык я к такому… Ох, не привык.
Второй пинок, уже целенаправленнее, пришелся по бедру.
— Шевелись, трэлл! Или хочешь, чтобы я разбудил тебя по-настоящему?
Я застонал, отполз в сторону, упираясь в липкую от грязи солому. Рядом лениво пережевывала жвачку корова. Ее большое, влажное, совершенно равнодушное дыхание обдало меня теплой вонью.