— Что она ела? — спросил я, обращаясь к Асгейру через Балунгу. — Вчера? Позавчера? Что-то необычное? Может, грибы? Ягоды? Несвежую рыбу?
Асгейр нахмурился, раздраженный моими вопросами.
— Какая разница? Все ели одно и то же! Лечи!
— Разница есть! — я заставил свой голос звучать твердо, хотя внутри все сжималось от страха. — Если это яд, нужно промыть желудок. Если гнилая пища — сорбент. Иначе она умрет от обезвоживания и интоксикации!
Слово «умрет» заставило его вздрогнуть, на остальные он попросту не обратил внимания. Он мотнул головой, сдаваясь.
— Рыба… была странная. Желтоватая. Родственники привезли ее с торгов. Она лежала на дне лодки, могла протухнуть.
— Вот и все, — выдохнул я. План действий сложился в голове, отчаянный и рискованный. — Нужна теплая кипяченая вода. Много. Соль. Уголь из очага, истолченный в пыль. И кора дуба, если есть. Быстро!
Балунга посмотрел на Асгейра. Тот, бледнея, кивнул.
Пока суетились, я поднес к ее носу щепотку соли, растертой между пальцев. Она слабо отвела голову — рефлекс еще работал. Хорошо.
Мне принесли чашку с толченым углем, кружку с густым отваром дубовой коры и ведро теплой воды, в которой плавала крупная соль.
— Теперь слушай меня, — я обратился к Асгейру, уже не как раб к хозяину, а как врач к санитару. — Нужно заставить ее это выпить. Все. До конца. Потом — вызвать рвоту. Это очистит желудок.
Асгейр посмотрел на меня с ужасом. Вызвать рвоту у жены? Это казалось ему кощунством.
— Ты с ума сошел! Я не буду…
— Или она умрет у тебя на глазах! — прошипел я. — Выбирай!
Он стиснул зубы, кивнул. Мы вдвоем с Балунгой приподняли ее. Она слабо сопротивлялась, полубессознательная. Я вливал в ее рот соленую воду, смешанную с угольным порошком. Она давилась, кашляла, но большую часть проглотила. Потом — отвар коры дуба, чтобы закрепить эффект и защитить слизистую.
Потом настал самый отвратительный момент. Я надавил ей на корень языка двумя пальцами. Ее тело выгнулось в мучительном спазме. Началось.
Это было долго, мучительно и унизительно для всех. Но когда все закончилось, она, изможденная, белая как полотно, наконец перестала метаться. Ее дыхание, хриплое и прерывистое, постепенно стало глубже, ровнее. Спазмы стихли. Она погрузилась в глубокий, истощенный сон, но это был сон живого человека.
Я отполз в сторону, вытирая испачканные руки о солому на полу. Меня трясло от напряжения и омерзения. Во рту стоял тот же горький привкус, что и у нее.
Воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием углей в очаге и ее ровным дыханием.
Асгейр смотрел на жену, потом на меня. Его взгляд был пуст. Потрясение от самой процедуры затмило для него даже ее результат.
Балунга молча убрал руку с рукояти ножа. Он смотрел на меня не с почтением, а с откровенным, животным непониманием. То, что я сделал, было для него не магией. Это было чем-то более странным и пугающим — осознанным, методичным насилием над болезнью. Жестоким, но эффективным.
— Она… — Асгейр попытался найти слова. — Она будет жить?
— Шансы есть, — я выдохнул, чувствуя, как адреналин отступает, и накатывает пустота. — Теперь нужно, чтобы она пила чистую кипяченную воду. Маленькими глоточками. И покой. Только покой.
Он молча кивнул, все еще не в силах оторвать взгляд от спящей жены.
Но отпускать меня не торопились. Утро застало нас в том же доме. Я просидел всю ночь на полу, у порога, под присмотром Балунги. Но он уже не смотрел на меня как на раба. Скорее как на полезного и уважаемого зверя.
Женщина проснулась слабой, бледной, но — живой. И главное — без боли. Она с трудом выпила немного воды. При этом жар стал покидать ее. Ей стало значительно легче.
Асгейр подошел ко мне. Он выглядел уставшим, но собранным.
— Все будет в порядке? — спросил он прямо.
— Думаю, да, — ответил я так же прямо. — Нужен покой. Легкая пища. Кипяченная вода. Можно немного соли.
Он кивнул. Помолчал. Видимо, подбирал слова.
— Я не дам тебе серебра, — сказал он наконец. — Оно все равно достанется Бьёрну.
Я молчал.
— Но все долги свои я помню, — он посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд был тяжелым, но честным. — Ты спас мою жену. Поэтому один раз, когда будет нужно… Ты сможешь явиться ко мне. И я выслушаю тебя. И помогу. Но только один раз.
Это было больше, чем я мог надеяться. Не покровительство. Не союз. Но — ниточка. Возможность. Первый крошечный шаг к созданию своей сети. Долг чести считался серьезной валютой в этом мире.