— Иди. И помни — за всякое знание, дарованное богами или принесенное из иных миров, надо платить. Всегда. С сильного спрос вдвойне!
Я ушел от нее, сжимая в кулаке гладкий камешек. Я все еще отвергал магию этого места, а скепсис 21-ого столетия не так-то просто было уничтожить. Местные часто рассказывали о чудесах, но я то знал: всему есть научное объяснение.
Но думы думами, а оберег я сжал сильнее… И мне это совсем не понравилось…
Когда ночь окончательно опустилась на Буян, я вернулся в сени дома Бьёрна, валясь с ног от усталости. В зале еще шумели, но я не мог туда войти. Мне хотелось побыть одному.
Я сидел на своей овечьей шкуре, прислонившись к бревенчатой стене, и тихо, себе под нос, напевал. Не сагу викингов, а старую, грустную русскую мелодию. Ту, что пела моя бабушка. О бескрайних полях, о березках, о доме, которого больше нет. О тоске по чему-то, чего никогда уже не вернешь.
Я не заметил, как из двери бесшумно вышла Астрид, одна из молодых служанок. Та самая, что недавно подмигнула мне утром. Она замерла, прислушиваясь.
— Что это за песня? — тихо спросила она. — Она… красивая. Но такая грустная.
Я вздрогнул, обрывая куплет.
— Она… о далеких березах. И о доме, которого нет.
Она молча постояла, потом подошла ближе. От нее приятно пахло можжевельником и дымом. В руке у нее был небольшой кусок темного хлеба, густо намазанный медом.
— Держи, — она протянула его мне. Это был жест простой, человеческой доброты. — Ты сегодня много работал. А вчера пел для ярла. Должно быть, ты очень тоскуешь по своему дому.
Я взял хлеб, кивнул. Глотать было больно — в горле стоял ком.
— Да. Очень. Но знаешь… Мне и здесь неплохо.
Она посмотрела на меня своими большими, ясными глазами, потом быстро, словно испугавшись своей смелости, отвернулась и скрылась в зале. Лишь огненные волосы вспыхнули в проеме, как маковое поле на заре.
Я сидел, сжимая в одной руке теплый хлеб, а в другой — холодный камень вёльвы. Два дара. Два символа этого мира. Доброта и опасность. Надежда и тоска. Я чувствовал, как во мне что-то тает. Ледяная скорлупа, которой я пытался окружить себя, чтобы выжить, давала трещину. Это было опасно. Но это делало меня живым. Человеком.
Перекусив, я вышел во двор, чтобы глотнуть свежего воздуха перед сном. Ночь была тихой, звездной. Воздух звенел от прохлады.
Из-за угла хлева вышли четверо. Балунга и троица его приятелей — таких же опоясанных, недалеких и злых дружинников. От Балунги разило дешевым, крепким элем. Его глаза блестели мутным, животным блеском.
— Ну, ну, ну… — он растянул слова, подходя ко мне. — Посмотрите-ка, кто тут у нас. Ярлов любимец. Скальд и кудесник.
Он остановился в шаге от меня, пьяно покачиваясь.
— Пел сегодня? Строил печки? Учил нас, как воевать? — он плюнул мне под ноги. Плевок жирно шлепнулся о землю. — Возомнил о себе невесть что, рабская морда?
Я молчал, стараясь дышать ровно. Инстинкт кричал: отойди, не провоцируй.
— Что, язык проглотил? — он толкнул меня пальцем в грудь. — Где твои умные слова? Где твои песни? Спой нам! А то скука одолела!
Его друзья засмеялись тупым, жестоким смехом. Один из них, с кривым изломанным носом, шагнул сбоку, отрезая мне путь к отступлению.
Я попытался отойти, сделать шаг назад. Балунга грубо схватил меня за плечо.
— Куда это ты собрался? Мы с тобой не закончили!
Его пальцы впились в меня с силой. Запах лука, перегара и уязвленного авторитета ударил в нос. И в этот миг сработало что-то древнее, забытое, дремавшее в мышцах этого нового тела. Навыки и умения, которые я когда-то часами отрабатывал на самбо и в историческом бою.
Я не думал. Тело среагировало само. Чисто, технично, рефлекторно. Я сделал шаг вперед, подставил ему ногу, рванул на себя за руку и резко провернул корпус.
Балунга, не ожидавший никакого сопротивления, тем более такого, с громким хрипом перелетел через мое бедро и тяжело, плашмя, рухнул на землю.
Воцарилась мертвая тишина. Его друзья остолбенели. Я замер над ним, сам в шоке от того, что сделал. Вот дурак!
Балунга лежал, отдуваясь, с глазами, полными неподдельного ужаса и бешенства. Унижение было страшнее боли.
И тут тишину разорвал крик его друга:
— Раб! Раб поднял руку на свободного! Держи его!
Крики подняли на ноги всю усадьбу. Из домов высыпали люди, с факелами, с ножами. Меня окружили. Лица были искажены гневом и праведным негодованием. Закон был ясен и суров. За такое — только смерть. Немедленная и мучительная. И никакие камушки от вёльв не помогут.