Потом перешел к систематизации. Я создал определенные зоны. Зерно — подальше от входа, в самом сухом углу, на поддонах из горбыля, чтобы не тянуло сыростью от земли. Рыбу и мясо сложил в отдельном отсеке, поближе к выходу, для проветривания. Инструменты разместил на стеллаже, который сам же и смастерил из жердей. Ткани убрал в закрытые ларцы, найденные тут же.
Потом взялся за учет. Нашел гончарную глину на берегу, налепил бирок. На каждой — выцарапал условный знак и зарубку-количество. Три колоска — ячмень. Два — рожь. Рыбка с одной чертой — соленая семга. С двумя — копченая сельдь. Развесил их на вбитых у входа крючьях — вот он, реестр. Теперь любой, даже неграмотный, мог понять, что и где искать, и сколько осталось.
Для защиты от грызунов пришлось поискать сухую полынь. Я разложил ее охапками вдоль стен. Затем предложил Ингвильд обмазать горловины бочек жидкой глиной и налепить сверху глиняные же диски — это было герметично и бесплатно.
Она наблюдала за мной сначала с холодным скепсисом, словно ждала, когда я оступлюсь и совершу ошибку. Но по мере того как хаос превращался в порядок, ее взгляд менялся. От скепсиса к любопытству, потом — к тихому изумлению.
Решающий момент наступил через два дня. К ее приходу я уже все закончил. Она вошла, окинула взглядом чистые проходы, аккуратные штабеля, висящие бирки. Молча прошла к сундуку с тканями, взглянула на бирку с рисунком сукна. Повернулась, прошла ровно к нужному ларцу, откинула крышку и вынула именно тот рулон шерсти, который искала. Без единого вопроса. Без поисков.
Она ничего не сказала. И также молча вышла. Через час вернулась и протянула мне большой, душистый, еще теплый ломоть ржаного хлеба, густо намазанный свежим, желтым маслом и посыпанный солью.
Это был жест хозяйки к умелому слуге. Еще не признание равным. Но первый, красноречивый шаг. Принятие в домашний круг. Я взял хлеб и кивнул.
— Благодарю, госпожа.
После успехов в усадьбе, Бьёрн вдруг вспомнил о моем поединке с Балунгой и то, как я двигался в кругу. Он захотел, чтобы я взял новичков из его войска и обучил их западному стилю ведения войны. Он не ожидал от меня многого, но надеялся, что я и тут пригожусь.
Эйвинд под это дело собрал на лугу всех новичков и тех, кого ярл определил в мой отряд.
Это была сборная солянка: два юнца, горящих желанием доказать себя; два угрюмых здоровяка, чьи мышцы знали только каторжный труд; и пара бывалых воинов, посланных ярлом присмотреть за мной.
Я окинул их взглядом. Разный опыт, разная мотивация. Но все они были викингами. Их тактика сводилась к личной доблести, ошеломляющей ярости и надежде на благосклонность богов. Системность была чужда их культуре.
Я вспомнил свои триумфы в прошлой жизни. Тренировки на ИСБ. И проникся… Ох, ностальгия!
— Вы знаете щитовую стену, — начал я, не повышая голоса. — Но вы используете ее как таран. А она — живой организм. Она должна дышать, двигаться, меняться.
Я взял щит и топор у одного из воинов.
— Вы смыкаетесь, но каждый бьется сам по себе. Вы оставляете бреши. Противник видит не стену, а кучку храбрецов. Римляне столетиями били превосходящие силы потому, что их легион был единым целым.
На их лицах читалось непонимание. Римляне? Легионы? Это было из другого мира.
— Не важно, кто они. Важно — как. Храни! — я обратился к самому крепкому из скептиков. — Ты мечом рубишь с размаху. Мощно. Но ты открываешь бок на долю секунды. Этого достаточно.
— Слова, — хмыкнул он. — Покажи на деле, скальд.
Я кивнул. Мы отошли на середину луга. Остальные образовали круг.
— Попробуй попасть в меня.
Он атаковал с рёвом, мощным рубящим ударом сверху. Я сделал полшага в сторону, подставив щит под углом. Его топор соскользнул по поверхности, а инерция бросила его вперед. Я просто ткнул своим топором ему в открытый бок.
— Первая смерть, — констатировал я. — Ты мертв. А твои сородичи должны прикрыть твою гибель. Но они не успевают.
Храни нахмурился.
— Удача!
— Давай снова.
На этот раз он бил горизонтально, в шею. Я присел, уходя от удара, и его топор пролетел над моей головой. Одновременно я нанес удар по его незащищенным задним связкам на ноге. Он не упал, но вскрикнул от боли и неуклюже отпрыгнул.
— Вторая. Ты хромой и легкая добыча.
— Ты не бьешься как мужчина! Ты уворачиваешься, как трусливая лиса!
— А на поле боя мертвые герои проигрывают живым практикам, — парировал я. — Твоя ярость — это топливо. Но без управления она сжигает тебя самого. Теперь смотри.