— Он не требует дани, Рюрик. Он не хочет серебра раз в сезон за мир. Он требует покорности. Слепой, безоговорочной. — Бьёрн ударил кулаком по столу. Массивная доска жалобно затрещала, подпрыгнула. — Он посылал своих людей судить МОЙ тинг! Вершить суд на МОЕЙ земле, по СВОИМ законам! Собирать данегельд с МОИХ людей! Он говорит, что только у него, у конунга, может быть большая дружина. Что мы, ярлы, должны распустить свои отряды и приползти к нему на службу. Как рабы!
Он посмотрел на меня, и в его взгляде была не только ярость воина, чьи права попраны. Была глубокая, трагическая обречённость. Трагедия человека, который всеми силами борется против неумолимого течения истории. Против будущего, которое уже наступает ему на пятки.
— Это не война за серебро, скальд. Не за скот и не за рабов. Это война за право быть свободным человеком! За право самому решать свою судьбу. За право говорить «нет» даже конунгу. За то, чтобы мои потомки наследовали МОЮ землю, а не получали её из милостивой руки какого-нибудь королевского прихвостня!
Я всё понял. Бьёрн был последним оплотом старого уклада, вольницы и системы, где каждый сильный мужчина был сам себе хозяином. И это делало его одновременно великим, сильным духом и… чертовски опасным. С такими, как он, не договариваются. Их можно только сломать. Или умереть вместе с ними.
— Я говорю тебе все это, потому что ты должен знать! — рявкнул ярл, явно не довольный моим молчанием. — Потому что вижу в тебе силу и надежду для этого места. Будь со мной до конца! И ты не пожалеешь!
— Я буду с вами, Бьёрн! Даю слово! — сказал я, удивляясь своему внезапному порыву…
Эта мысль была неприятной и колючей. Я стал частью этой истории. И моя судьба теперь была намертво привязана к судьбе этого человека и его дела…
На рассвете мы выдвинулись в путь. Отряд был небольшим, но отборным. Десять человек. Эйвинд. Бьёрн. Пара его ближайших помощников — угрюмые, молчаливые братья с одинаковыми лицами, испещрёнными татуировками. Несколько старых, бывалых берсерков, от которых несло медвежьей шкурой и немытой злобой. И я.
Дорога к лесу заняла полдня. Сначала — по знакомым, нахоженным тропам, мимо пастбищ и дальних хуторов. Потом — по заросшим, едва заметным тропинкам, вверх, в предгорья. Воздух становился холоднее и чище.
Затем мы просто уперлись в край огромной чащи. Сумрачный лес вставал стеной посреди горных склонов. Это был сплошной массив древних, неправдоподобно высоких и толстых елей и сосен, чьи стволы были черны от времени, влаги и плесени. Кроны сплелись в сплошной, непроглядный полог, почти не пропускающий света. Вход в него между двумя гигантскими, поваленными елями казался входом в гигантскую, тёмную пасть. Тихую и Беззвучную.
Мы вошли под сень. И словно шагнули в другое измерение. Звуки внешнего мира — трель бегущих ручьев, шум ветра в горах — отсеклись разом, словно раскаленным ножом. Стало тихо и глухо.
Воздух забурлил густой, влажной и тяжёлой смесью эвкалипта, хвои и прелых листьев. Также угадывались нотки грибов и земляники. Его было тяжело вдыхать, как сироп. Лес пах жизнью и смертью, словно осень и лето перемешались под его могучей кроной.
Даже самые бравые, самые отчаянные притихли. Смешки и похвальбы стихли. Все говорили шёпотом, будто боялись разбудить что-то огромное и древнее, спавшее в чаще.
Бьёрн, не оборачиваясь, просто поднял руку и сделал несколько чётких, привычных для его людей жестов. Половина отряда — он, я, Эйвинд и двое берсерков — двинулись вглубь, в непролазную, смыкающуюся за спиной чащу. Остальные остались на входе, у каменной гряды. На страже. На всякий случай. На случай, если нам придётся отступать. Или если из леса выйдет не то, что должно.
Я шёл, вглядываясь в зелёный сумрак, и напрягал все чувства. Мои знания и моя логика кричали о паранойе, о групповой истерии, о самовнушении. Но мои чувства, моё животное начало… Оно сходило с ума.
Птицы пели как-то невпопад, нарушая все природные ритмы, их трели звучали фальшиво и пугающе. Звериные следы на влажной земле под ногами выглядели странно, искажённо, будто их оставило неведомое, неправильно устроенное существо.
Я вспомнил о подарке вёльвы. Достал его из-за пазухи. Это был простой и гладкий камень с аккуратной дырочкой посередине. Глупая безделушка. Я поднял его. И посмотрел на ближайшее дерево через его отверстие.