Я посмотрел на свои руки. В темноте они казались просто бледными пятнами.
— Я боюсь не умереть, Эйвинд. Я боюсь убивать. Смотреть в глаза человеку и отнимать у него все. Даже если он враг.
Эйвинд покачал головой, и в темноте я услышал, как скрипят его позвонки.
— Странный ты человек, Рюрик! Не отсюда ты. Но… слушай. Если что… спой же и обо мне. Ладно? Спой правду. Не только о славе. Спой и о страхе. И об этой… тоске перед боем. О том, как сосет под ложечкой. Чтобы все знали. Чтобы помнили настоящими. Не выдуманными героями из саг.
В его голосе была такая пронзительная, такая человеческая потребность оставить после себя хоть что-то настоящее, что у меня сжалось горло.
— Мы все — истории, Эйвинд, — тихо сказал я. — От первого крика до последнего вздоха. И наша единственная жизнь после смерти — в них. В памяти. В сагах. Я спою. Обещаю. Спою самую что ни на есть правду. Если придется…
Он кивнул, и в темноте я увидел, как его плечи расслабились. Мы заключили сделку. Я стал хранителем его памяти. Летописцем его страха.
Высадка началась в тот предрассветный час, когда темнота становится самой густой, почти физической субстанцией. Полная тьма. Ни луны, ни звезд. Только непроглядный мрак и навязчивый, убаюкивающий шёпот набегающих на берег волн.
Мы стремительно двигались на самом маленьком драккаре. Ветер был попутный — водная гладь стелилась, как зеркало…
Я, Эйвинд и дюжина наших лучших лучников, отобранных за зоркие глаза и твердую руку, старались сохранять тишину и даже не дышать попусту. Мы должны были тихо подойти к скалам справа от борга, взобраться на уступ и устроить там кромешный ад для защитников, когда Бьёрн даст сигнал.
Вода вцепилась в кожу ледяными когтями. Она обжигала и заставляла судорожно вздыхать и скрежетать зубами. Мы сползли с ладьи и, держа над головой луки и колчаны, по пояс в воде, побрели к берегу. Босые ноги вязли в холодном, илистом песке. Каждый шаг давался с усилием. Тишина вокруг была звенящей, давящей. Каждый шорох, каждый всплеск казался нам оглушительным грохотом, способным выдать нас всей округе.
Впереди угрожающей черной стеной высились скалы. Бьёрн с остальными воинами уже готовился к высадке на другой стороне берега.
Эйвинд, шедший первым, обернулся и поднял руку — остановка. Он показал рукой налево, в сторону борга — условный знак: «Сохранять тишину». Затем резко махнул рукой всем остальным — «Вперед».
Мы поползли вдоль подножия скал, как крабы. Эйвинд вел нас, я шел следом и чувствовал спиной дыхание остальных. Сердце колотилось где-то в горле. Я ощущал каждую песчинку под ногами, каждый острый камень, каждое шершавое пятно лишайника на скале.
— Должен быть разлом, — прошептал я ему в спину, сверяясь с картой, нарисованной в моем сознании. — Левее. Бьёрн говорил о нем. Кажется, мы прошли его. По нему легче подняться.
Эйвинд кивнул в темноте и, ругаясь под нос, сменил направление. Через несколько десятков шагов мы наткнулись на глубокую расщелину, почти пещеру, ведущую вверх. Идеальный, словно специально созданный для нас путь.
Перед тем как нырнуть в эту темную пасть, я на мгновение замер. Засунул руку в глубокую поясную сумку, нащупал камень Астрид. Он был холодным. Я изо всех сил попытался вспомнить тепло ее рук, ее смех, как она смущенно прятала глаза. Это был мой последний якорь. Последняя тонкая нить, связывающая меня с чем-то человеческим, добрым, нормальным перед тем, как нырнуть в предстоящий хаос.
Мы устроились на уступе, как стая ворон на карнизе. Сырость скалы тут же проступила сквозь одежду. Внизу, в чаше долины, лежал борг Эйрика. Прямоугольник частокола из заостренных бревен, земляной вал, деревянные башни по углам. Внутри проглядывали темные, приземистые силуэты длинных домов. Все спали. Лишь на стенах тускло светили пара факелов, да из-за частокола доносился редкий, тревожный лай собак.
Тишина была зловещей, неестественной. Казалось, жители прознали о нашем прибытии и делают вид, что спят. Параноик во мне разошелся не на шутку.
Я видел, как внизу, у главного пляжа, замигали огни. Три раза. Четко. Это был сигнал Бьёрна. Основные силы высаживались. Демонстративно. Шумно. Они должны были привлечь все внимание на себя.
И они привлекли.
В борге засуетились. Послышались крики, зажглись новые огни, забренчало оружие. Люди забегали, как муравьи. Мы видели их как на ладони — маленькие, беспомощные фигурки, мечущиеся вдоль частокола.