Я свистнул сквозь зубы. Эйвинд, сидевший на лавочке возле двери, хмуро осматривал «владения» и скептически цыкал, будто старик-брюзга.
— Ну что, бонд? — в его голосе слышалась усталая ирония. — Где твои похвалы и мед? Где толпы верных трэллов? Я думал, Сигурд тебе выделит кого-то в помощь…
— Он обещал… Но сначала крыша над головой, — отрезал я, уже составляя в голове список неотложных дел. — Потом хлеб в животе. Без теплого и крепкого дома до первых морозов мы тут все помрем, как мухи. Лес рядом есть. Глина в ручье есть. Камней — вагон. Завтра начнем валить деревья. Сушить будем на месте. Искать надо прямые, крепкие сосны. Без сучков.
Эйвинд молча кивнул и посмотрел на подгнившие столбы. Логика строителя и выживальщика победила в нем логику воина. Выживание — оно на всех одно. Суровое и беспощадное.
Сигурд сдержал слово. И прислал двух рабов. «В помощь», как он выразился. Но на них было «грустно смотреть». Прям, как у Есенина…
Первый оказался стариком, лет пятидесяти, с ввалившейся грудью и сморщенным лицом. Он тяжело дышал, хватая ртом воздух — видно, сломал в давке пару ребер.
Второй был юношей, лет четырнадцати. В его глазах свистела пустота — как метель над вымершим полем. Он был в глубоком ступоре, абсолютно безучастный. Наверняка видел, как умирали его родители.
Я не стал заставлять их таскать бревна. Это было бы бессмысленной жестокостью. Старику наложил тугую, но не давящую повязку на грудь из грубого холста.
— Сиди. — бросил я ему. — И грейся у костра. Следи, чтобы огонь не гас.
Юноше дал ведро.
— Носи воду от ручья к тому месту, — показал я на сложенные в кучу камни для будущего очага. — Молчи. Ничего не говори. Просто носи.
Кормил я их из своей миски. Ту же самую похлебку из овса и кусочков вяленой баранины, что ели мы с Эйвиндом. Мой друг выздоравливал на глазах и смотрел на это с плохо скрываемым скепсисом.
— Раб — он как скот, Рюрик. Не работает — не ест. Закон. А ты их балуешь. Они сядут тебе на шею.
— Сломанный инструмент надо чинить, а не ломать дальше, — огрызнулся я, с трудом разжевывая жесткое мясо. — Он нам потом, очухавшись, десятерых отработает. Или сдохнет завтра, а мы сэкономим похлебку. Сам выбирай.
Эйвинд промолчал, недовольно хмыкнув. Но на следующий день юноша, которого я звал просто «Парнем», сам, без приказа, начал подкладывать хворост в костер и поправлять котелок, чтобы тот не опрокинулся. В его пустых глазах появилась крошечная, едва заметная точка осознанности. Первая победа. Не на поле боя. А у очага. Маленькая. Но победа.
Ручной труд меня убивал. Я не был крестьянином. Мои руки привыкли держать указку, порхать над клавиатурой, перелистывать страницы книг. Максимум — гаечный ключ. Здесь же нужно было в прямом смысле слова вгрызаться в землю. Мой дух слабел, а тело ныло и бунтовало. Нужны были технологии. Пусть примитивные. Но технологии.
Я вспомнил принцип рычага. Нашел длинную, крепкую жердь, подсунул под один из подгнивших столбов, упер другой конец в большой валун. Позвал Эйвинда.
— Тяни вниз. Сильно, но плавно.
Он посмотрел на меня как на ненормального, но потянул. Раздался скрежет, и огромный, тяжелый столб, вросший в землю, с хрустом начал подниматься, как зуб из десны. Эйвинд от изумления чуть не отпустил жердь.
Потом я слепил из камней и глины, добытой из ручья, небольшой переносной сыродутный горн. Не для булатной стали, а для простого кричного железа. Чтобы делать гвозди, скобы, и железные наконечники для сохи. Без этого — никуда. Одними каменными и деревянными орудиями цивилизацию не построишь.
Как-то вечером, уставшие, мы сидели у костра. Я взял палку и начал рисовать на утоптанной земле.
— Смотри, — сказал я Эйвинду, который сидел, натирая смолой новую тетиву для лука. — Вот наше поле. Многие из года в год пашут на таких. Сеют. Собирают урожай. Оно скудеет. Земля устает. Урожай все меньше. Так?
Он кивнул, не отрываясь от работы.
— Так и есть. Земля — она как женщина. Любит ласку, но силы не бесконечны.
— Вот именно. Так нельзя. Надо делить поле на две части. Одну засеял — вторая отдыхает, парится. На следующий год — наоборот. Та, что отдыхала, даст урожай вдвое больше. Это называется двупольем.