Мы с ребятами возились с огромными, смолистыми бревнами для остова мельницы. Солнце припекало по-летнему, несмотря на прохладный ветерок с фьорда.
Спина мокла от пота, руки были полны заноз, мышцы горели огнем, но эта простая, физическая работа была лучшим лекарством от дурных мыслей, от горечи унижения, от запаха паленой плоти, который все еще стоял в ноздрях.
Мимо, не спеша, словно прогуливаясь, с видом полнейшего, непоколебимого превосходства проходили какие-то викинги — сытые, упитанные, сверкающие дорогим, инкрустированным серебром оружием и массивными украшениями, с самодовольными, высокомерными ухмылками на откормленных лицах.
Один из них «случайно» задел мое плечо, проходя вплотную, будто не замечая меня. Эйвинд мгновенно наклонился ко мне:
— Это Ульф. Сын Сигурда. Смотри, волчонок-то какой ухоженный, холеный. Шкурка лоснится. Так и хочется содрать…
Ульф остановился, окинул меня медленным, оценивающим, с ног до головы, взглядом. В его светлых и холодных глазах, как зимнее небо, не было злости или неприкрытой ненависти. Лишь чистое и неподдельное презрение. Как к низшему существу, непонятному, нечистому и оттого раздражающему…
— Так это и есть наш знаменитый лекарь? — произнес он, и его голос был удивительно спокоен, почти интеллигентен, что делало его слова еще обиднее, еще ядовитее. — Весь в синяках, в грязи, в поту. Пашешь, как раб. Или как трэлл. Мой отец вчера был прав. Ты приносишь хаос. Непорядок. Своими непродуманными, детскими порывами. Из-за твоей вчерашней… благотворительной вылазки, нам пришлось снять дозоры с восточных рубежей и перебросить их на север, на случай ответной провокации Ульрика. Оголили границу. Ослабили наши позиции. Ради одной бабы? Ради твоего благородного, дурацкого порыва?
Он помолчал, давая словам впитаться в мое сердце, наслаждаясь моим молчанием, моей усталостью.
— Ты не мыслишь как землевладелец или как воин. Ты ставишь общее дело и безопасность всех наших людей под угрозу из-за своих непредсказуемых и эмоциональных порывов. Ты так и Астрид погубишь, если она достанется тебе. Ты не сможешь ее защитить. Не сможешь обеспечить. Ты — слабость. А слабость в нашем мире заразительна и смертельна.
Этот гад знал, куда стоит надавить. Он констатировал истину. Холодно, безэмоционально, с убийственной неоспоримой правотой. И от этой холодной, безэмоциональной правды стало в тысячу раз больнее и страшнее, чем от любой угрозы или открытой ненависти.
Ульф развернулся и ушел, не оглядываясь, оставив меня под сокрушительным гнетом этого беспощадного, железного вердикта. Весь в отца…
Вечером я с остервенением, до боли, до красноты пытался отмыться. Тер руки грубой золой и песком, скреб ногтями, но казалось, что под ногти навсегда въелся тот коричневатый оттенок и тот поганый запах смерти. Меня мутило. Сжимало желудок. Не только от вони… Еще и от беспомощности. От осознания чудовищной, ужасающей примитивности этого мира. От понимания, что любое, самое простое, самое базовое действие здесь связано с болью, грязью, риском смертельной ошибки и моральной ценной, которую приходится платить снова и снова.
Мыло… Обыкновенное мыло! Спирт для дезинфекции! Хотя бы йод! Пенициллин! Боже, я готов был отдать все свое серебро, все будущие урожаи, всю свою долю в добыче за одну единственную ампулу пенициллина! За пачку банальных, дешевых антибиотиков!
Ярость, горячая и бессильная, подкатила к горлу, сдавила его. Примечательно, но она не была направлена на Сигурда или Ульфа. Она была направлена на всю эту эпоху. На ее грязь, боль, невежество, на ее бесконечное, унизительное, удушающее несовершенство.
Преодолевая волну отчаяния и гнева, я заставил себя сесть за грубый, сколоченный на скорую руку стол. Взял вощеную дощечку с заостренным стило и стал набрасывать очередную схему.
В центре изобрази жирный круг: «УЛЬРИК». От него прочертил стрелки: «Подагра (Проклятие Великана)», «Невыносимая боль», «Слабость, неспособность управлять», Недовольство бондов'. Другие стрелки: «Сын 1», «Глупость, лень», «Неопасен, марионетка». «Сын 2», «Жадность, амбиции», «Междоусобица, нестабильность», «Слабость власти». Еще одна стрелка: «Народ, бонды», «Заброшенность, усталость от неразберихи, жажда порядка», «Готов к смене власти, к сильной и справедливой руке».