Главарь замер с занесенным мечом, его глаза округлились от неожиданности и боли. Из его горла вырвался булькающий, клокочущий звук. Он качнулся и рухнул на бок, придавив собой Расмуса.
Я вскочил на ноги, голова раскалывалась от боли. Вокруг всё стихло. Тела незнакомцев лежали в неестественных позах, трава под ними быстро окрашивалась в ржавый цвет. Дождь смывал кровь с лиц, делая их бледными и нереальными. Эйвинд, тяжело дыша, упирался руками в колени. Расмус с трудом вылез из-под тела и прислонился к березе, его лицо было серым от боли. На бедре у моего спасителя зияла глубокая рана, из которой обильно сочилась алая жижа.
— Всех? — хрипло спросил Эйвинд, оглядываясь.
— Всех, — я кивнул, подходя к Расмусу. — Ты как?
— Жив, и то хлеб, — простонал он, сжимая рану ладонью. Кровь просачивалась сквозь пальцы. — Выродок Локи… Кажись, глубоко пырнул…
Расмус хотел было взорвался отборной бранью, но его резко перебили. С другой стороны острова, сквозь шум дождя и прибоя, донесся протяжный, тревожный звук. Сигнальный рог. Ответный. Потом другой. И еще один. Их было много.
Ледяной ужас ударил по внутренностям. Эта сигурдова троица оказалась только разведкой. Основной отряд находился где-то рядом и теперь был поднят по тревоге.
— Бежим, — выдохнул я. — Быстро!!!
Мы рванули обратно к тропе, к нашему кораблю. Я и Эйвинд понесли Расмуса между собой, его нога волочилась по земле, оставляя кровавый след. Он стонал сквозь стиснутые зубы, его дыхание стало прерывистым и хриплым.
Сзади уже слышались крики, лай собак (боги, они привезли собак!), треск веток. Они шли по нашему следу. И шли быстро.
Мы бежали, спотыкаясь о корни деревьев. Мокрые ветки разъяренными кошками царапали нам лица. Лес, еще недавно казавшийся тихим убежищем, превратился во враждебный лабиринт. Каждый наш вздох отдавался в ушах оглушительной трелью. Сердце выстукивало быстрые джебы и пыталось вырваться из грудной клетки.
Мы уже понимали, что не успеем… Что все напрасно…
Горница тонула в полумраке. Он висел плотным и теплым одеялом. От него пахло медом, деревом и дымом.
Астрид сидела на низкой табуретке у слабо тлевшего очага. В слабом свете углей ее тонкие, быстрые пальцы управлялись с веретеном — заостренной палочкой из ясеня, утяжеленной у основания круглым камнем-пряслицем. Левой рукой она вытягивала из кудели грубую, жирную шерсть, а правой — резко раскручивала веретено. Оно гудело, как шмель, зависало в воздухе на миг и падало ей на колени, наматывая на себя готовую, неровную нить.
Это был древний и монотонный ритуал. Ритмичный и успокаивающий. Но сегодня он не приносил покоя. Каждое падение веретена отдавалось в висках глухим, назойливым стуком. Оно отмеряло время. Время, которое он проводил в опасности. Время, которое они не были вместе.
— Жужж-тук. Жужж-тук…
С каждым оборотом камня в ней прорастала злость — такая же горькая, как и полынь. Грусть оплетала сердце терновым венком. С каждой нелегкой мыслью ее пальцы тяжелели и становились неуклюжими. Нить рвалась, шерсть сбивалась в комок.
Почему? Почему все должно быть так сложно? Он свободный человек. Он бонд. У него есть земля, хутор, люди, готовые за него постоять. Он доказал свою храбрость и ум в бою и на тинге. Он спас жизни, построил мельницу, выковал сталь, которую не ковал никто другой. Он выполнил все условия, все эти дурацкие испытания!
А его снова послали на край света. На переговоры с полумертвым стариком, в земли, где его, скорее всего, ждала засада или предательский кинжал. И все из-за чего? Из-за амбиций Сигурда? Из-за гордости Ульфа? Из-за холодного и расчетливого интереса ее дяди?
Ее пальцы сжались так сильно, что веретено выскользнуло и с глухим стуком покатилось по полу, разматывая за собой клубок ее терпения. Она вскочила, отшвырнула кудель ногой. Клочья серой шерсти разлетелись по полу. Хватит. С нее хватит ожидания и тихого послушания!
Она стремительно побежала через весь дом, ее платье шуршало о пол, как крылья птицы. Воины и служанки расступались, удивленно глядя на племянницу конунга с разгоряченным лицом и глазами, полными слез и гнева. Она не обращала на них внимания, видя перед собой только одно — дверь в его горницу.
Она ворвалась без стука. Бьёрн сидел у каменного очага, на огромной, покрытой медвежьей шкурой лавке. В его руках была длинная полоска кожи и брусок с вязким, черным составом — он натирал ремень для щита, готовясь к будущей войне. Он поднял на нее удивленные, чуть усталые глаза.