— За предков!
Он сделал паузу, обводя зал взглядом.
— И третий- за мудрость! За мудрость закона, за мудрость слова, что прозвучат сегодня у камня! Пусть предстоящий тинг укрепит Буян, а не расколет его!
Тост был встречен чуть менее громко, но с одобрительным гулом. Многие кивали.
Затем Бьёрн жестом указал на меня.
— Все вы знаете или слышали о новом человеке в наших землях. О Рюрике. Бывшем трэлле, ставшим бондом по праву ума и крови, пролитой на стенах Гранборга. Теперь он сидит с нами у этого очага. Пусть его дела говорят за него громче любых слов!
На меня обрушилась волна взглядов. Оценивающих, любопытных, враждебных. Я просто кивнул. А что тут скажешь?
Прямо напротив меня, через дым очага, сидел Сигурд. Он хмуро поглядывал в мою сторону и изредка наклонялся к одному из своих людей, чтобы переброситься парой слов. Он явно что-то затевал.
Астрид, как член семьи конунга, вместе с другими женщинами помогала разливать напитки. Она двигалась между скамьями с грацией и достоинством. Она приблизилась к нашему столу. Сердце застучало чаще. Она налила эль в мой кубок. Наши пальцы ненадолго встретились. Ее прикосновение было мимолетным, как дуновение ветра, но оно обожгло кожу жарче любого пламени.
Никто, кроме нас, этого не заметил.
Она наклонилась чуть ближе, будто поправляла кубок, и ее шепот ласково коснулся моих ушей:
— Я клала на алтарь Фрейи свежий хлеб. Она благосклонна к тем, кто сеет, а не только жнет.
Я понял намек, и этого мимолетного контакта хватило, чтобы зарядить меня решимостью на все предстоящие битвы.
Когда пир достиг апогея, я заметил того самого старого хёвдинга, Ингвара. Он сидел в стороне, в тени, и не притрагивался к еде. Его взгляд был устремлен в пустоту.
Я тихо встал и отошел от шумного стола. Подошел к нему.
— Хёвдинг Ингвар? — произнес я тихо. — Я видел, вы привезли раненого.
Старик медленно поднял на меня глаза. В них не было доверия, лишь усталая боль.
— Мой сын, — сипло произнес он. — Проколол ногу ржавым шипом во время облавы на волков. Рана почернела. Дух гнили уже коснулся его.
— Можно взглянуть?
Он молча кивнул и повел меня в небольшую каморку рядом с залом, где на грубых носилках лежал его сын. Юноша бредил, его лоб пылал. Я стянул грубое одеяло с его ног. Вонь ударила в нос — это был тошнотворный запах гангрены. Нога ниже колена была черной, распухшей, с сочащейся жидкостью из раны.
Знания из прошлой жизни кричали: ампутация, или смерть. Но здесь и сейчас это было не к месту.
Я не стал ничего лечить. Не стал давать ложных надежд. Я лишь внимательно осмотрел рану, затем поднял взгляд на Ингвара.
— Нужно постоянно промывать рану кипяченой водой с большим количеством соли. Искать желтые цветы, тысячелистник, заваривать крепко и промывать тоже. Менять повязки каждый день, сжигая старые. Это не спасет ногу, — сказал я прямо, — но поможет оттянуть смерть. Пусть боги дадут ему силы.
Ингвар посмотрел на меня, и в его глазах блеснуло уважение к прямой правде.
— После тинга… — прошептал я еще тише. — Найди меня, и я смогу помочь.
Я без оглядки вышел обратно в шум зала. По спине хлестали взгляды нескольких бондов — они наблюдали за этой немой сценой. Я ничего не просил. И ничего не обещал. Я просто показал, кто я есть, и, возможно, заручился поддержкой еще одного человека.
Пир был в самом разгаре, когда дверь распахнулась и впустила порыв холодного ночного воздуха. В проеме, окутанный дорожной пылью, появился человек. Он был одет как зажиточный купец — в добротный плащ, подбитый мехом. В руке он крепко держал дорожный посох. На его лице вяло плясали тени усталости, но глаза были зоркими и умными.
— Торстейн! — раздался чей-то радостный возглас из зала. — Смотрите, Торстейн-Купец вернулся!
Бьёрн жестом подозвал его к себе. Торстейн поклонился конунгу, а затем обернулся к собравшимся. Шум постепенно стих. Все знали: новости от Торстейна часто стоили больше, чем добыча с целого похода.
— Конунг! Хёвдинги! Друзья! — его голос, привычный к торгу, звучно разнесся по залу. — Я только что с востока. Из земель Ульрика Старого, из Альфборга.
Наступила тишина. Все знали о болезни старого ярла и о напряжении в его владениях.
— Торговать там ныне — дело неблагодарное, — продолжал Торстейн. — Ярл не встает с ложа. Дыхание его слабо, как шепот осеннего ветра. А сыновья его… — купец помолчал для драматического эффекта, — как стервятники, делят еще живое тело его удела. Дружинники пьют в тавернах, не зная, кому будут служить завтра. Народ ропщет. Ждут, чья возьмет.