Он остановился рядом со своим другом и первым рулевым, Торнвальдом, и кивнул в сторону торгового карви, у которого суетилась команда Рюрика.
— Смотри, Торнвальд: они вскоре поплывут торговать и лечить, — сказал Ульф, и в его голосе звучало ледяное презрение. — Ползать на коленях перед больным стариком, вымаливать его благосклонность. Мы же повезём сталь и огонь. Мы привезем головы врагов и их знамёна, брошенные в грязь. И тогда все увидят… в том числе и Астрид… кто настоящий воин, чья кровь горяча, а чья — холодная водица!
Торнвальд молча кивнул, его верность была непоколебима.
— Отец прав. — продолжил Ульф. — Все его дипломатические уловки — утехи трусов и стариков. Сила — единственный язык, на котором говорит мир. Я сокрушу врагов Буяна, и моя награда будет по праву моей. По праву крови, по праву сильного!
Мы нашли уединенную бухту в стороне от шумных причалов, где высокие скалы укрывали нас от посторонних глаз. Солнце, клонясь к закату, заливало все вокруг жидким золотом и медью, а вода у берега почернела, как ежевичное вино. Воздух был тихим и теплым. В нем прятались далекие крики чаек и шепот волн.
Астрид, поджав длинные ноги сидела на гладком и прогретом за день камне. Она сняла платок, и ветерок ласково трепал ее рыжие волосы. Тонкие огненные пряди пахли дымом очага и полевыми травами. Я сел рядом, и наше плечи едва соприкоснулись. От этого легкого прикосновения по коже пробежали мурашки.
Девушка всматривалась в уходящую за горизонт багряную дорожку, оставленную солнцем.
— Я сегодня с утра приходила сюда, — тихо заговорила она, ее голос сливался с шуршанием воды. — Стояла и слушала, как море дышит. Оно такое спокойное сейчас, ласковое. Таким я его и запомню, пока тебя не будет. Таким я его и позову, когда буду просить Ньерда отпустить тебя назад целым и невредимым.
Она повернула ко мне лицо. Закат подсветил ее со спины, а в голубых глазах заиграли золотые искорки.
— Возвращайся ко мне, — сказала она. — Просто возвращайся. Чтобы мы могли снова вот так сидеть и молчать. Чтобы я могла снова чувствовать твое плечо рядом.
Все слова вдруг показались мне ненужными и пустыми. Вместо ответа я просто обнял ее за плечи и притянул к себе. Она легко, почти невесомо склонила голову мне на грудь. Мы сидели так, не двигаясь, слушая, как бьется друг у друга сердце — ровно и сильно. К запаху полевых трав добавился сладковатый аромат вереска.
Ее пальцы бессознательно гладили грубую ткань моего плаща, и в этом жесте было столько нежности и доверия, что перехватило дыхание.
Потом она подняла на меня глаза, и мы поцеловались. Медленно, без спешки, словно у нас была целая вечность. Этот поцелуй был соленым от морского ветра и сладким от чего-то своего, что было только между нами. В нем не было страсти бури, лишь глубокая, безмятежная уверенность тихой гавани, в которой можно было переждать любой шторм.
Когда мы наконец разомкнули губы, она смущенно улыбнулась. И в этой улыбке был весь мой Буян, ради которого стоило плыть на край света.
В день отплытия мы отправились к вёльве за предсказаниями. Такова была сила традиций!
Тропа к священной роще вилась меж мшистых валунов, словно сама природа старалась скрыть это место от праздного взгляда. Гул гавани и крики чаек остались далеко позади, их сменила оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев под ногами да отдаленным стуком дятла.
Сама роща встретила нас сумраком и прохладой. Вековые дубы и ясени сплели свои кроны в плотный полог, сквозь который пробивались лишь отдельные, пыльные лучи солнца, освещая ковер из папоротников и мха. Воздух был насыщен запахом влажной земли и перегноя.
На стволах деревьев, на отдельных камнях, темнели руны, вырезанные руками давно ушедших поколений. Некоторые были стерты до неузнаваемости, другие — выглядели свежими и четкими.
Мы шли молча, с благоговейным страхом взирая на окружающее нас величие. Атмосфера этого места не терпела суеты и пустых слов.
В центре рощи, на самом большом и плоском камне, сидела вёльва. Она была частью этого пейзажа, таким же древним и незыблемым, как корни деревьев, оплетавших камень. Ее глаза, мутные и покрытые бельмом, смотрели куда-то сквозь нас. Одета она была в темные, потертые одежды, а на ее коленях лежала связка засушенных трав и костей.