— Отстань, тварь! — прохрипел он, пытаясь оттолкнуть меня слабой рукой. — Не трожь! Я… я должен умереть в бою! А не от рук раба! Валькирии ждут! Один зовет! Отстань!
Я игнорировал его. Смывал запекшуюся кровь, грязь, пот. Вода в ковшике быстро стала розовой. Морская вода. Соль. Антисептик. Слабая надежда. Промыв края раны, я заглянул внутрь. Это была глубокая дыра. Но видимых кусков кишок и кала я не обнаружил. Я снова смял тряпку, окунул в воду и попытался промыть саму рану, насколько мог добраться. Хальвдан взвыл, изогнулся. Его рука рванулась к ножу за поясом, но Балунга ловко перехватил его запястье.
— Лежи, дурак! — рявкнул он. — Дай выскочке поработать!
— Он… осквернит меня! — захрипел Хальвдан, из последних сил сопротивляясь. — Раб! Презренный! Я не хочу его помощи! Добейте меня! Бьёрн! Прикажи!
Бьёрн наблюдал за моими действиями с бесстрастным лицом. Скрестив руки на груди.
— Заткнись, Хальвдан, — равнодушно бросил он. — Ты мне живой нужен. А трэлл пусть попробует. Веселее будет.
Я продолжал промывать рану, стараясь не смотреть на искаженное болью и яростью лицо Хальвдана. Он выкрикивал проклятия, перемежая их стонами. Оскорблял мою мать, моих мифических предков, мою внешность (что было несложно, учитывая мое положение), клялся, что в Вальхалле попросит богов наслать на меня проказу и червей. Я молчал. Концентрировался. Промыл, как мог.
Теперь пришла очередь меда. Диоскорид бы одобрил.
Я зачерпнул ложку густой янтарной жижи. Это был природный антибиотик и противовоспалительное средство. Я осторожно нанес мед прямо в рану, стараясь заполнить полость. Хальвдан зашипел, как змея, от боли и отвращения.
— Что ты суешь в меня, падаль⁈ — заорал он. — Это же для еды! Ты оскверняешь рану воина! Идиот! Я убью тебя!
Я снова промолчал. Взял грязную тряпку Балунги. Лучшего перевязочного материала не было. Я сложил ее в несколько слоев, стараясь найти чуть менее грязный участок, и прижал к ране поверх меда. Теперь нужно было зафиксировать. Только вот чем?
Я огляделся. Но Бьёрн понял мой взгляд.
— Действуй, трэлл, — усмехнулся он. — Но попытаешься сбежать — кишки выпущу, и за борт на корм рыбам отправишься.
Я растер запястья, стараясь добавить чувствительность пальцам. Потом сорвал с себя пояс от своих жалких штанов. Грубый, плетеный из лыка, но крепкий. Этого хватит. Я обернул тряпку с медом вокруг живота Хальвдана и стянул пояс поверх, затянув потуже, чтобы зафиксировать повязку и немного придавить рану, уменьшив кровотечение.
— Готово, — хрипло сказал я, отползая от Хальвдана. Руки дрожали. От напряжения, от страха, от смеси запахов и боли в собственной голове.
Хальвдан лежал, тяжело дыша. Он перестал орать, но смотрел на меня с такой ненавистью, что мне вдруг стало жарко. Его глаза были полыми, как у мертвеца.
— Ты… заплатишь за это, трэлл, — прошипел он. — Я тебя найду. Даже в Хельхейме. Вырежу твою жалкую душу и скормлю псам Нидхёгга. Запомни.
Бьёрн разочарованно фыркнул.
— Ну что, целитель? Хальвдан пока жив. Но это еще не доказательство твоей ценности. Мог бы и без тебя протянуть. Или не протянуть. Поживем — увидим.
Ярл потянулся к мешочку на поясе. Достал оттуда плоскую, жесткую, как дерево, пластину сушеной рыбы. Пахло специфически. Он разломил ее пополам. Одну половину сунул себе в рот, начал жевать. Вторую протянул мне.
— Жри. Работать будешь.
Потом он снял с пояса небольшой рог, заткнутый деревянной пробкой. Отпил глоток, бурно крякнул, вытер рот рукавом.
— Воды попьешь из бочки. Она несвежая, но не отравишься.
Я взял рыбу. Руки все еще дрожали. Голод подступил внезапно, звериный, сосущий. Я не стал раздумывать о чистоте и вкусе. Впился зубами в жесткую, соленую рыбину. Она была волокнистой, невероятно соленой, пахла морем и временем. Но это была еда. Я глотал куски, почти не жуя. Затем подошел к бадье, взял ковш и стал пить. Вода была теплой, с легким привкусом дерева и чего-то еще… может, водорослей. Но это была пресная вода. Я выпил залпом, почувствовав, как влага разливается по иссохшему горлу, принося облегчение.
Бьёрн наблюдал за мной, жуя свою рыбу. Его взгляд был все таким же оценивающим. Но злоба, казалось, чуть притупилась. Я был полезен. Пока. Он кивнул в сторону весел.
— Ладно, поел — и за работу, трэлл. Видишь банку? Там, у борта? Свободная. Сменяй того, сопливого. И греби. Пока не скажу «хватит». И не ной. Заныл — получишь веслом по башке. Понял?
Я посмотрел туда, куда он показывал.
На середине драккара, у борта, на деревянной банке сидел тощий парнишка, лет пятнадцати. Лицо зеленое от морской болезни. Он из последних сил дергал весло, его движения были вялыми, неритмичными. Над ним стоял здоровенный викинг с плетью из сплетенных ремешков. Он что-то кричал парнишке, тыкая его в спину. Явно, приказывал ему свалить с места.
Меня это очень удивило, ведь я был уверен, что викинги просто так рабов за весла боевого драккара не сажали! Очевидно, я попал не в прошлое, а куда-то совсем в другое место.
Но пока я тут суетился с раненным, на море быстро опустился штиль, и парус свернули. Мой шанс на передышку закончился. Я кивнул Бьёрну.
— Понял.
Меня толкнули к банке — простому толстому бревну, прикрепленному к палубным креплениям. «Сопливый» парнишка, увидев меня, чуть не заплакал от облегчения. Он выронил тяжелое дубовое весло и пополз прочь, к борту, где его тут же вырвало за борт. Викинг с плетью фыркнул, пнул бедолагу и несколько раз ударил его.
— Не мешайся под ногами, шваль! Иди в угол, подыхай!
Потом он повернулся ко мне, протягивая рукоять выпавшего весла. Оно было длинным, невероятно тяжелым. Лопасть — широкой, выдолбленной из цельного куска дерева. Рюм (рукоять) был гладким от множества рук, но все равно толстый, неудобный для моих не привыкших к такой работе ладоней.
— Бери, трэлл! — гаркнул викинг. — Садись! Греби! В такт! Слышишь ритм? Барабан! Слушай барабан!
Я услышал. Где-то ближе к носу, у основания мачты, сидел еще один викинг. Перед ним висел барабан — просто натянутая кожа на деревянном обруче. Он бил в него деревянными палочками. Бум… Бум… Бум… Ритм был не быстрый, но мощный, неумолимый. Под этот ритм десятки весел по обоим бортам вздымались и опускались, взбивая воду в белые буруны. Гребцы — смесь викингов и рабов, как я — сидели спиной к носу, упираясь ногами в упоры. Их спины напрягались, мышцы играли под потной кожей. Лица были сосредоточены, пустые. Автоматизм каторжного труда.
Я ухватился за рюм, попытался вставить весло в уключину — прорезь в планшире борта. Получилось не с первого раза. Руки плохо слушались. Викинг с плетью грубо помог мне, вогнав весло на место.
— Садись! Ноги сюда! — Он показал на деревянные упоры перед банкой. — На «раз» — тянем весло к себе, наклон! На «два» — толкаем от себя, тянем рукоять! По барабану! Раз-два! Раз-два! Поехали!
Я сел. Уперся босыми ногами в скользкие от пота и воды упоры. Обхватил рюм натертыми, уже начавшими болеть ладонями. Барабан: Бум!
— Тяни! — гаркнул надсмотрщик.
Я рванул весло на себя, изо всех сил наклоняясь вперед. Мышцы спины и рук закричали от непривычной нагрузки. Весло едва сдвинулось. Вода сопротивлялась. Бум!
— Толкай! Тяни рукоять!
Я оттолкнулся ногами, откинулся назад, потянув рукоять весла к груди. Лопасть вышла из воды, тяжелая, мокрая. Потом снова Бум! — и снова тяни, наклон! Бум! — толкай, откидывайся!
Я быстро выбился из сил. Дыхание перехватывало. Сердце колотилось, как бешеное. Ладони горели, на них тут же натерлись волдыри. Спина ныла. Но останавливаться было нельзя. Надсмотрщик ходил за спинами, и его плеть свистела в воздухе. Однажды она хлестнула по спине раба напротив меня — тот вскрикнул, но не сбился с ритма. Его глаза, полные боли и ненависти, мелькнули передо мной.
Я стиснул зубы и греб. Греб, как проклятый. Бум… тяни… наклон… Бум… толкай… откидывайся… Мир сузился до этого ритма, до боли в мышцах, до жжения в ладонях, до соленых брызг, хлеставших в лицо. Голова пухла от вопросов.
Где я?
Вокруг только море. Бесконечное, сине-зеленое, холмистое. Ни берега, ни других кораблей.
Какое это время?
По стилю драккара, по вооружению, по языку — эпоха викингов. Точнее сказать пока было невозможно.
Что случилось?
Сердечный приступ… Смерть… И вот это. Перемещение? Реинкарнация? Попадание в другую вселенную? Теория квантового бессмертия, о которой я думал в последние секунды, обретала жуткую реальность.
Зачем? Зачем мне это? Зачем этот ад? И почему трэлл? Что за непруха!
Я изучал их быт, их культуру, их пути! Но я не хотел стать частью этого тяжкого быта! Частью этого кошмара рабства, грязи, боли и бесправия! Если бы я стал ярлом, я бы еще подумал…
Беспомощная и жгучая ярость подкатила к горлу. Я хотел закричать. Завыть. Швырнуть это проклятое весло за борт. Но я только сильнее вцепился в скользкий рюм и рванул его на себя на очередной удар барабана. Бум! Тяни! Бум! Толкай!
Время потеряло смысл. Оно измерялось теперь только ударами барабана, взмахами весел, болью в мышцах. Солнце пекло, потом начало клониться к горизонту, окрашивая море в багровые и золотистые тона.
Ветер крепчал. Но дул с противоположной стороны. Волны становились выше, драккар сильнее бросало из стороны в сторону. Грести стало еще тяжелее.
Надсмотрщик орал чаще, плеть свистела чаще. Рабы молчали. Викинги на веслах тоже молчали, но их лица были каменными, сосредоточенными. Они работали, но это была их работа. Их мир.
Я греб. Сквозь боль. Сквозь отчаяние. Сквозь невероятность происходящего. Греб, потому что остановка означала плеть. А может, и топор. Греб, потому что инстинкт жизни, тот самый, что заставил биться мое больное сердце до последнего, все еще теплился где-то внутри. Под грудой страха, гнева и непонимания.