Зыбата подождал еще немного. Перун и не думал приходить к нему на помощь. Юноша чувствовал, что начинает сердиться.
— Тебе мало, ненасытный, того, что я обещал, — с гневом воскликнул он, — ты хочешь больше? Так хорошо же! Я дам тебе всего вдвое и прибавлю еще. Отец мой Прастен богат и ничего не пожалеет, чтобы вызволить меня из леса.
Но и это обещание оказалось бесполезным.
— Или ты не веришь мне, Перун, — закричал, раздражаясь все более и более, Зыбата, — берегись тогда! Мой отец пользуется большим почетом, да и сам я известен князю Святославу. Я иду с добром к тебе, а ты ничего не хочешь сделать для меня. Берегись! Если мне только удастся выбраться отсюда, я сумею жестоко наказать тебя. Горе тебе тогда!
Но и угрозы так же мало действовали, как и обещания. Перун был глух к мольбам Зыбаты. Вдруг его озарила совершенно внезапная мысль: «Уж не обратиться, ли к Богу христиан?»
В первое мгновение эта мысль показалась юноше совсем нелепой… «Какое дело христианскому Богу до нас, поклонников Перуна? У Него есть свои, им Он благоволит и помогает, а для нас у христианского Бога не может быть милости…» Но в то же время словно какой-то тайный голос шептал ему: «А ты все-таки попробуй… Разве не слыхал ты, как велико милосердие христианского Бога? Он милостив ко всем, кто обращается к нему в беде. Но что же мне пообещать ему? — размышлял юноша. — Перуну я могу обещать обильные жертвы, но Бог христиан не нуждается в них».
Зыбата был в затруднении.
— Знаю, знаю, что обещать мне христианскому Богу! — радостно воскликнул он, и, упав на колени, он поднял к небу сложив ладони, руки: так, он видел, молились христиане в Киеве своему Богу.
Несколько минут он смотрел на небо и наконец заговорил:
— Ты, Боже, Которого я не знаю, но о Котором столько слышал, помоги мне! Все, кто верует в Тебя, говорят, что Ты добрый и помогаешь всем, кто находится в беде. Помоги же Ты, неведомый Боже, и мне! Ты знаешь, я заблудился в лесу и не могу выйти. Ты знаешь, что я умираю от жажды и не могу найти воды, чтобы утолить ее. Укажи мне путь из этого леса, дай мне воды, и я прославлю Тебя! Только не обещаю я Тебе того, что стану христианином. Мой князь Святослав кланяется Перуну, а мне не идти против князя, но я всегда буду помнить Тебя и, в память о Твоей милости ко мне, постараюсь всегда быть добрым… Помоги же мне, Неведомый… Укажи мне путь, дай мне воды…
Треск сучьев заставил юношу вскочить на ноги. В то же мгновение на поляну выскочил молодой тур. Он остановился, но, увидав человека, быстро повернул назад и, наклонив голову, опять скрылся в лесной чаще. Хотя тур появился на поляне всего только на мгновение, но и этого было вполне достаточно, чтобы заметить то место, куда он скрылся…
Зыбата бросился по следам тура и, раздвинув ветви, радостно вскрикнул. Пред ним открылась широкая просека.
Теперь он нисколько не сомневался в своем спасении. Он поспешил оставить поляну и смело пошел по просеке.
Нервное напряжение заставило его позабыть мучившую его уже столько времени жажду, но когда Зыбата стал мало-помалу успокаиваться, истома вернулась снова, и жажда стала мучить его еще сильнее.
Наконец ноги юноши стали подкашиваться. Невыносимая усталость овладела им. Зыбата чувствовал, что дальше он идти не может и в бессилии опустился на мягкую траву.
День уже близился к концу. Солнце склонялось к западу; кое-где легли предвечерние тени. Зыбата содрогнулся невольно при мысли, что ему и эту ночь придется провести в лесу. Одиночество казалось ему теперь невыносимым. Он начал громко кричать, не надеясь, что его кто-либо услышит, а просто для того, чтобы подбодрить себя. Причудливое эхо передавало его крики, и Зыбате казалось, что он не один в этом страшном лесу. «Неужели мне придется погибнуть здесь? — думал юноша. — Или Бог христиан, указавший мне этот путь, покинул меня и желает меня погубить, как и наш Перун?.. Быть этого не может. Бог христиан добр и милостив… Хочу любить Его, хочу узнать Его».
III
Сколько времени прошло, Зыбата не знал. Он то впадал в забытье, то начинал, открыв глаза, изумленно оглядываться по сторонам, не узнавая места, где он находится. Голова его горела, губы запеклись, во рту и в горле было сухо его начало лихорадить. Воображение рисовало ему всевозможные картины. То ему казалось, что он сидит с друзьями в просторной горнице дома своего отца и пьет вкусный мед, приготовленный его матерью, то вдруг Зыбате чудилось, будто он лежит у чистого ключа и, жадно приникнув к нему воспаленными губами, пьет студеную воду, пьет — и напиться не может… Но сознание возвращалось к нему, и Зыбата опять видел пред собою ужасную действительность.