— Ты сам видел, он взял их…
— Погоди, отец, ведь ты еще не рассчитался с ним.
— Как? За что не рассчитался?
— А за себя…
— За себя?
— Да, ты говорил, что он имеет право отомстить тебе.
Прастен опять захохотал.
— Он сам при всех говорил здесь, что не раз и близко видел меня около себя в эти годы. Отчего же он не мстил мне? Месть священна. Он будет говорить, что прощает мне, как то повелевает христианам Бог их. Спроси его, он сейчас скажет тебе. А я говорю, что он думает совсем не то. Кто не мстит, тот трус, презренный трус. Вот я перед ним! Что же он? Ведь он не кинулся на меня с мечом, не вырвал моего сердца, не насладился созерцанием моих предсмертных мук. Хочешь знать почему? Да потому лишь, что видит меня сильным, знает, что меч крепко держится в моей руке, что сам я готов встретиться со всяким врагом… Испугался он за свою, презренную жизнь и прикидывается, будто их Бог запрещает им месть. Вот в чем правда, Зыбата! Идем же скорее прочь от этого жалкого притворщика!
— Неукротимое у тебя сердце, Прастен, — покачал головой Андрей, — но Бог с тобою. Вижу я, не пришло еще твое время, но придет оно, Прастен, придет, и не увидишь ты, как подойдет оно, и тогда укротится дух твой и смирится мятеж души твоей. Иди, Прастен, иди… Я буду молиться за тебя, да просветит тебя Господь Бог мой, и да смягчится душа твоя. Иди и ты, Зыбата. Ты еще придешь ко мне, да и отец твой придет. Знаю я это… Идите, кланяюсь вам. Простите меня, грешного, не попомните, если причинил я вам какую-либо обиду.
С этими словами Андрей поклонился всем.
— Иди и ты, княжич, — обратился он к Владимиру. — На тебе почиет дух твоей бабки. Вспомни слова мои, просветишься ты светом Христовым, не скоро это будет, но что исполнится так, верю я! Простите меня!
Андрей еще раз поклонился всем и, сделав знак Темиру, скрылся в своей хижине.
Прастен уже был на коне.
— Ты, княжич, со мной? — спросил он.
Владимир утвердительно кивнул головою и тоже вскочил на коня. Вслед за ним сели на коней и Зыбата с Улебом.
В молчании выехали все четверо из лесу. Прастен обернулся назад и погрозил кулаком в ту сторону, где была избушка старого христианина.
— Презренный трус! — воскликнул он.
— Напрасно ты так говоришь, Прастен, — покачал головой Владимир, — теперь я припоминаю все. Ведь моей бабке Ольге было известно все, что ты сделал ему. Только по его просьбам она не казнила тебя, как ты того заслуживал… Если бы он был трус, одного его слова было бы достаточно, чтобы без всякой опасности для него ты погиб. А он только просил за тебя и всегда говорил, когда бабка настаивала, что всякая месть принадлежит не человеку, а Богу.
VI
Буря, свирепая буря, ревела в душе Прастена, когда он возвращался домой из лесу. Полный гордости и сознания своего достоинства отправился он в лес и был чрезвычайно доволен тем, что молодой князь вызвался быть ему попутчиком. Самолюбию Прастена льстило то, что он пред Владимиром мог показать свою щедрость, и вдруг вышло совсем не то, чего ожидал он, чего даже ожидать не мог…
В первые мгновения встреча со Стемидом-Андреем поразила его. Так вот кто оказал милость его сыну. Его заклятый враг, человек, которому он, Прастен, причинил самое тяжкое зло, и этот человек за зло отплатил ему добром… Это уязвило Прастена в самое сердце. Гордость его возмутилась, и вместо благодарности он озлобился еще более.
Когда Владимир сказал ему, что княгине Ольге было известно его злодеяние и только просьба Андрея отклоняла от него справедливое и заслуженное возмездие, Прастен ничего не сказал княжичу, но только подумал: «Время выжидал! Готовил месть, когда Зыбата подымется». И Прастен с тревогой взглянул на сына.
Тот ехал за отцом, и на его лице явно отражались и печаль и смущение. Он ни в чем не обвинял и ни за что не осуждал отца, но в то же время сердце подсказывало ему, что совсем не так должен был поступить Прастен. Юная душа Зыбаты, способная к восприятию и уразумению добра, содрогалась при одной только мысли, что его отец презрительно отнесся к человеку, который был к нему так ласков и добр в то время, когда он должен был желать ему всякого зла.
Прастен, глядя на задумавшегося Зыбату, думал: «Проклятый кудесник заколдовал парня! Зыбата только о нем одном и думает. Нужно во что бы то ни стало избавить его от этих чар!»
Злое чувство опять овладело старым воином; словно чей-то голос так и шептал над его ухом: «Погуби врага, — спасешь сына!»
— Прастен, — обратился к нему Владимир, — а ведь этот Темир может отцу пригодиться!