Бела заметил, какое впечатление произвели они на славянского князя, и слабо улыбнулся.
— Приди ко мне, о юный, — произнес он, протягивая к Владимиру обе руки, — еще раз приветствую тебя, ибо я опять вопрошал Святовита, и Святовит снова остался доволен твоим прибытием на наш остров!
Славянский князь почтительно приблизился к трону жреца и преклонил колено.
— Отец! — с порывом сказал он. — Я вижу, что ты полон доброжелательства к нам! Мне показалось, что, когда расстались мы, на лице твоем появилась тень гнева, но теперь твои слова рассеяли мои подозрения.
— Не может быть гнева на тех, к кому благоволит Святовит, — возразил Бела. — Витязи, — обратился он к Добрыне и Освальду, — займите места за столом, и чтобы вам не было скучно, я призову для беседы с вами начальника Святовитовых дружин, ты же, Владимир, сядь около меня; и когда утолишь свой голод и жажду, мы будем говорить с тобой обо всем, что тебе по душе.
Бела громко хлопнул в ладоши. Двое молодых жрецов, появившихся как из-под земли, установили ниже его трона небольшой столик со всевозможными яствами.
Пока подавали яства, зал наполнялся воинами-жрецами. Подходя к столу, они кланялись в пояс Добрыне и Освальду и только после этого занимали свои места.
По знаку Белы начался пир. Все встали со своих мест и низким поясным поклоном приветствовали жреца. В этот момент раздались тихие звуки рогов, к которым присоединились лютни, где-то слышалось красивое пение скрытого от глаз пирующих хора.
— Клянусь Перуном, Одином, самим Святовитом, наконец, — воскликнул Владимир, — мне это пение нравится более, чем то, которое я слышал по дороге сюда!
— Что ты хочешь сказать, дитя? — ласково спросил Бела.
— Твой Нонне зачем-то привел нас туда, где мучатся христиане.
— Да-а-а! — протяжно произнес жрец. — И что же?
— Я подумал, что нехорошо очутиться на их месте!
— Еще бы! — усмехнулся старец.
— Но за что они так мучаются?
— Ты хочешь это знать?
— Да! Нонне что-то такое говорил мне… Будто они враги Святовита и их муки доставляют ему удовольствие… Может ли это быть? Я видел этих людей. Они кротки, в особенности их жрецы, толкуют о любви и неохотно берутся за меч. За что же страдают они? Что сладкого в том, чтобы пленить несколько жалких людей и терзать их тело?..
Владимир не заметил, как нахмурилось лицо арконского жреца.
— Ты очень молод, мой сын, — сказал, прерывая его, Бела, — и многое в жизни действительно непонятно тебе. Нет у Святовита, у Перуна, у Сварога и Одина врагов более сильных, чем христиане. Всюду, где ни появляются они, рассеивается слава богов, которым поклонялись наши предки. Христиане возвещают новую жизнь, а зачем она, эта новая жизнь, когда народ счастлив? Разве не прославил себя и свой народ конунг Олоф своими бесчисленными победами? Имя его гремело повсюду… Но как только около него появились христиане, он забыл о победах и слушает их речи, а народ его беднеет и не находит себе пищи для существования. А речи их лживы. Они говорят о добре и любви людей, а что отдают сами? Вот и ты пострадал и страдаешь от них.
— Как так? — удивился Владимир.
— Тебе это знать лучше, чем кому-нибудь другому!
— Ничего не знаю… Моя бабка Ольга была христианкой, и я никогда не видал от нее никакого зла… Это скажет и Добрыня!
Малкович, услышав свое имя, приподнялся и перешел к столу, за которым сидел его племянник.
— Ты что-то говоришь обо мне? — сказал он.
— Да! Вот скажи Беле, что бабка Ольга, хотя и умерла христианкой, а лучше ее не было на свете женщины.
Добрыня кивнул.
— Ты уже позволь, отец Бела, присесть с вами, — говорил он, подвигая высокий табурет, — слышу я, поминаете вы мое имя, так думаю, что уже и мне лучше быть тут.