— Пропадай ты пропадом и не уродись на тебе желудя! — крикнул Якун.
Ребенок засмеялся и снова потянулся к нему. Якун отстранил ветку и опять протянул руки к ребенку, но в это время другая ветка еще сильнее ударила его.
— Провались ты, вражий сын! — выругался Якун и отошел от колыбели, а затем, постояв, побрел домой. — Вишь, ты, окаянный, как ударил: руки вспухли, — проворчал он, придя в свою лачугу в лесу, на холме, окруженном болотом.
На другой день он снова пошел на Чертово бережище. Пройдя немного, он сел отдохнуть, как вдруг к нему подбегает мальчик лет пяти, в красной сорочке и в сафьяновых сапожках.
— Помоги мне, дедушка, бабочку поймать! — крикнул ребенок. Якун поймал бабочку и отдал малютке.
— Спасибо, дедушка, — поблагодарил ребенок. — Как тебя зовут?
— Дедушка Якун.
— А моего дедушку зовут Омутом.
Якун удивился, зная, что на Чертовом бережище действительно есть омут.
— А бабушку как зовут? — спросил он.
— Не знаю.
— А где она?
— Постой, я сейчас приведу ее. Ау! — крикнул мальчик.
— Ау! — отозвалось где-то далеко.
— Дома нет, — сказал ребенок.
— Да где твой дом?
— Вот здесь, под дубом.
— Бедный! — пожалел Якун. — А в дождь да в снег и морозы где ты живешь?
— Тут же, под дубом.
— Бедный, — повторил дедушка. — Чай, у тебя ножки отморожены и застыл ты весь.
— Нет, дедушка, мне тепло: я и зимой играю на этой лужайке и не боюсь ни «хмары», ни ливня, ни дождя.
— А где ж твой дедушка и какой он собой?
— О, он не такой, как ты: у него длинная борода и огненные глаза, и он ездит верхом на покойниках; все его боятся, а он боится только одного кочета, с которым я люблю играть, да он не позволяет.
— Чем же ты питаешься, милый?
— Бабушка кормит ветром…
В это время ветер засвистел.
— Вот моя пища. — И мальчик разинул рот. — Но я не люблю этой пищи… Дай хлебца, что у тебя за пазухой…
Якун пошарил за пазухой. Действительно, у него оказался хлеб, который он прихватил с собой. Он отломил кусок и дал мальчишке.
— Ах, какой вкусный; не хочу больше ветра, хочу к тебе.
— Пойдем, пойдем; я поведу тебя в Киев.
Но в это время вихрь засвистел и мальчик исчез.
— Сгинь ты грозницею! — прошептал Якун и поторопился уйти с этого места, проклиная нечистую силу.
На третий день Якун пошел в противоположную сторону, но какая-то сила влекла его по Чертовому бережищу, которого он начал бояться, и даже его медведи неохотно шли за ним.
— Дедушка Якун! — вдруг раздалось вдали. — Принес хлеба? Я хлебца хочу… Ты совсем забыл меня… Вишь, насколько я вырос, пока ты шел.
Якун взглянул и вдруг увидел перед собою отрока в красивом кафтанчике и опушенной мехом шапочке, из-под которой рассыпались по плечам золотистые кудри.
— Да ведь я тебя видел только вчера, а ты вдруг вырос, поди, пяди на четыре.
— Вчерась! Да что ты, дедушка!.. Ты уж кои веки не был у меня. — А принес хлебца?
Якун подал ему.
— Ну, вот тебе за это! — сказал отрок и, подбежав к холму, начал рыть песок, откуда вырыл целую кадь золота. — Бери, дедушка: это тебе за хлеб.
Якун удивился.
— Да ты не колдун ли? — воскликнул он. — Вишь, сколько золота припас, словно тебе нечистая сила наносила.
В это время ветер засвистел, и только Якун хотел нагнуться, чтоб набрать себе золотых рубанцев, как вихрь схватил его шапку и покатил.
— Сгинь, пропади, отрынь, нечистый! — кричал он, погнавшись за шапкой и оставив золото.
На следующий день он пошел в другую сторону. Медвежата весело бежали за ним, но вдруг остановились и заворчали.
— Дедушка Якун! — крикнул кто-то позади звонким голосом. — Не туда пошел.
Якун оглянулся: перед ним стоял юноша лет семнадцати.
— Что долго не видал тебя, дедушка? А я все ждал тебя… Много раз темная ночка сменяла ясный день, а тебя все нет как нет… Знал бы, где ты живешь, и сам прибег… Мне скучно здесь, в очах становится темно, а сердце так и жжет огнем, мочи нет выдержать.
И юноша вытер слезы. Дедушка Якун посочувствовал ему:
— Дитятко мое, свет над тобою! — сказал он, взяв его за руку, — то, видно, сердце молодецкое просит простора. Хотя я видел тебя вчера еще несмышленочком, но сегодня ты словно витязь заморский… Возмужал и вырос на целую голову… Ну, вот сердце и рвется на волюшку.
— Ну, так я дам ему волю, выну из нутра, и пусть его тешится.
— Вынешь — умрешь, дитятко. Рано умирать… Полюбись красным девушкам…
— Это тем, что прилетают сюда хороводы водить да мотают нитки у бабушки!.. Нет, нет, не хочу их целовать в синие уста да тусклые очи… Они чешут на голове зеленую осоку, крутят хвостами и словно сороки трещат.
— Что ты, что ты, дитятко!.. То, видно, ведьмы днепровские!.. У красных девиц румяные уста, очи — словно солнце в ясный день, лицо — точно наливное яблочко, а русая коса — что волна на реке… Они полюбят — жизнь отдадут.
— Где же живут такие красавицы? — спросил юноша.
— Изволь, покажу!.. Да не одну, а много, и в селе Займище, и в Предиславине…
— Пойдем скорее, пока нет моей бабушки.
В эту минуту вихрь засвистел и чуть не унес отрока.
— Чур, ее, чур! — крикнул Якун и быстро, вынув из-за пазухи ладанку на шнурочке, повесил ее на шею юноши. — Ну, теперь не бойся ее… Эта ладанка, что шапка-невидимка, защитит тебя от твоих бабушки и дедушки.
В то же время вихрь еще сильнее засвистел и, приподняв обоих, понес их к селу Предиславину.
— Чур, чур, чур, тебя, ведьма окаянная! — закричал старик и махнул наотмашь по воздуху. После этого все сразу стихло и юноша явился перед ним в другом нарядном платье. «Вишь ты, какой красавец, — пробурчал старик, — словно князь Святославич…»
— Уж не ведьма ли Яруха вскормила да вспоила тебя, сударик?.. — прибавил он громко.
— Не знаю, — отвечал юноша. — А какая она из себя, эта ведьма!
— Вот и я пытаю… Молвят, что она живет у Днепра под осиною и творит чудеса над владычным родом…
— Какие чудеса? — спросил юноша. — Как она их творит?
— Да вот послушай, — сказал Якун, озираясь вокруг. — Было однажды, при Ольге-княгине, в праздник Купалы, вещий владыка пошел на воду — мыть божича; жрецы несли мыло, да холсты узорчатые, да елей на умащение. Людям киевским в сей день поставили столы на берегу на пир великий. Вещий моет божича мыльнею в Днепре, но, чудо, глядит, а на волнах лежит девица красная и спит. Владыка уронил божича в воду и не ведает, что творит. Берет он девицу на руки, а сам трусит, кабы народ не узрел ее снежную грудь. «Подайте, — говорит, — покров поволочитый»; ему подали, и кутает он ее, а сам дрожит, что твоя осина; и несет ее владыка во храм, а жрецы идут за ним да песню поют величальную божичу: