— Вишь, какая белая, ох, очень уж белая. За то и плачешь, что рука белая, а сердце просит любви, которой ты лишилась… Эх, жаль мне тебя, милая… Эта рука не обнимет по своей воле молодца, не расчешет его кудри… Ей скажут ласкать седого старика, и она будет ласкать его, проливая слезыньки…
Светозора выдернула руку, а сестры весело расхохотались.
— Зачем ты пугаешь ее? — сказала Оксана. — Теперь она не пойдет на Купалу.
— Да и не надо… Лучше поскучать дома да приласкать своего птенчика вместо седой бороды. И тебе, красавица, не советую ходить, — прибавила Яруха, смотря на Оксану. — Не ровен час, коршун явится и похитит голубку у доброго молодца.
— Врешь ты, старая колдунья, — возразила девушка, — ты сама не знаешь, что болтаешь.
— Не я знаю и болтаю, а говорю то, что духи шепчут мне в уши; не ходите, красные, на Купалу, а то приключится с вами несчастье и много вы слез прольете из-за него.
— Из-за кого? — спросили все.
— Разве я знаю, кто он…
— А ты ведь пойдешь же?
— Я — дело другое… За мной парни не гоняются… Куда мне до них… Надо мной только все смеются… Но пусть их смеются… и я когда-нибудь посмеюсь… Право, посмеюсь… А может быть, найдется кто-нибудь, что будет целовать эти костлявые руки, несмотря на то, что они грязны, и я тогда вспомню свою молодость… — При этом она безумно посмотрела на них и сначала заплакала, а потом захохотала.
— Да расскажи нам, какова ты была в молодости, что делала и почему ты то плачешь, то смеешься.
— А разве вы никогда не слыхали о моей судьбе?
— Нет, не слыхали… Да и где нам слышать… Мы ведь всегда живем в лесу и прячемся от злых людей.
— Знаю, знаю, что прячетесь, да и в лесу, кому надо, отыщет вас… Не убережетесь…
— Будто уж не убережемся!..
— Ну так кто же ты была в молодости? — спросила, смеясь, Оксана.
— Я была девицей не хуже вас, да еще боярского роду. Жила много лет в терему княжеском, — чтоб ему пусто было и то место быльем поросло, где он ходил… Не сладки были первые годы, а потом, как родила сынка, да похитил его леший с Чертова бережища, так я и попала из цариц в работницы, да так уж работала, что и отродясь никто из вас не видал. А было времячко, что сенные девушки стояли в моем терему и князь, ласкаясь, расплетал и заплетал мою косыньку, любуясь моими глазами. Теперь они померкли, как черная ноченька… Любил меня и отец покойничек, и дедушка Олаф, и Якун треклятый… Коли бы не он, не бывать бы мне, боярской дочке, в княжеском терему… Ох, если б был жив мой отец… Еще отомстил бы он за меня.
— А кто был твой отец? — спросила Светлана.
— Мой отец был великий муж: его все звали Туром; одни любили, другие боялись, а волны днепровские и люди, жившие подле них, повиновались его посвисту молодецкому.
— Давно это было?
— Ох, уж так давно, что я и забыла: чай, годов двадцать будет и больше… Вот с той поры я и сделалась старой каргой и колдуньей и никому зла я не делала, а уж сделала бы одному человеку, и тогда хоть к черту на рога. — И Яруха снова дико захохотала.
После этого она начала всматриваться в их лица, шепча какие-то таинственные слова, потом громко проговорила, да так громко, что девушки вздрогнули:
— А думают же о вас молодцы и берегут вас, да не уберечь одному своей голубки, как не уберечься и тебе, молодица, прибавила она Светозоре. — Лучше не ходите на Купалу; авось, тогда убережетесь.
— Да почему же не ходить? С нами будут и наши суженые.
— Почем я знаю — почему?.. Вы сами знаете, что в этот день все может случиться, разные чудеса творятся, в особенности, когда выпьешь хмельного меду… А хорошо, хорошо, когда выпьешь его… Так весело, так хорошо, что все прыгала бы через огонь и выбирала бы суженых…
При этом она развязала свой мешок и из трав и корешков, находившихся в нем, вынула кусок сухого хлеба и начала его есть вместе с каким-то корнем, над которым она пошептала что-то и положила в рот.
— Эх ты, старуха колдунья, — сказала Светлана. — Умеешь вот колдовать, а не наколдуешь себе лучшей пищи… Вон хлеб какой заплесневелый, и собака такой не станет есть… Поди к нам в избу, там мы угостим тебя чем-нибудь горяченьким…
— Нет, мои ласточки, не пойду… Старик ваш злой, да и мне сегодня надо кое-где побывать, корешков поискать да приготовиться к завтрашнему дню. Спасибо вам, родные, за добрые слова, а на Купалу не ходите.
Старуха встала, но вдруг начала беспокойно озираться.
— Кто-то подсторожил нас, — сказала она.
Все встали и заметили, что среди лесной чащи колебались ветви деревьев, а вскоре показалась рыжая голова лесного сторожа Якуна.