— Молодец, Руславушка, — сказал Владимир. — Любы мне твои речи и если ты действительно братец мне, то и будь им, а я тебе жалую за это мою любовь и дружбу… А тебе, мой любезный и названый брат, не знаю, чем и дарить… Но коли не побрезгуешь, возьми село Перевесище и владей им на пользу свою да будь мне братом желанным и служи верою и правдой.
— Поверь, государь, — отвечал Извой, — вернее раба не найдешь в своей дружине, и, коль надо, испытай меня на деле.
— Довольно, ты уж доказал мне свою преданность, да я позабыл тебя наградить… Ну, а теперь, други любезные, довольно дела… учиним мированьице, — сказал Владимир и велел принести вина.
— Ослобони нас, государь, — проговорил Руслав, — мы стоим на страже и нам недосуг быть на пиру княжеском.
— Всеслав, поди в сторожевую и скажи Фрелафу, чтоб поставил стражу к опочивальне и в терему вместо Извоя и Руслава… Скажи, чтоб отныне больше не ставить их на стражу, — распорядился князь, — они теперь мои дружинники.
Всеслав поклонился и вышел, а Извой и Руслав сели за стол.
Вскоре появились вино, мед и яства и началось застольное пированье: Владимир пировал после каждого дела, которое он считал навсегда поконченным.
XVIII
Поздним вечером Вышата незаметно пробрался к Божероку, который еще не спал, беседуя со своим помощником по поводу завтрашнего жертвоприношения. С ними был еще один человек, заметив которого сквозь дверную щель, Вышата не торопился войти… Это был Олаф. Вышата решил подслушать их разговор.
— Ну, что? — спросил Олаф.
— Пока ничего… Князь даже не хочет говорить со мной, видно, влияние Извоя слишком велико на него… А теперь молвят, что и Руслав присоединился к христианам… Дело неладное, ну да как-нибудь справимся, надо выяснить при всех, что они христиане, и тогда сам князь не защитит их…
— Помни, что, если Руслав будет князем или если я буду княжить вместо него, слава твоя и богатство увеличатся во сто крат… Все возьмешь и сделаешь, что захочешь, ни одного христианина не останется в живых… Мы всех их принесем в жертву Перуну…
— Легко сказать, — возразил Божерок. — На стороне князя много народа!.. Извой, на зло мне, все больше собирает христиан, окружает ими князя и с него первого следует начать… Их очень много…
— Да, много, — вдруг сказал Вышата, входя.
Божерок и Олаф переглянулись, Олаф хотел уйти, но Вышата остановил его.
— Постой, — сказал он, — ты знаешь, что я не ворог тебе… Чай, по одному делу пришли и не мне выдавать тебя головою… и то уж молвят, что я заодно с тобой, да пусть их молвят… Вышата сумеет постоять за себя… Да, правду молвишь, владыка, — продолжал он, обращаясь к жрецу, — все у него любимцы… старейшины требуют смерти Олафа, а Извой да Руслав теперь пожалованы любовью, почетом да ласками княжескими, и первыми пойдут на Олафа, хоть и говорят, что не поднимут руки.
— Ничего, все обойдется… Как ощиплем завтра крылышки одной, так другое запоют, — сказал жрец. — Начнем с христианки, а потом и до них доберемся.
— Главное, Извоя прибрать, а с остальными легко справиться… Феодор да Симеон тоже воду мутят… — сказал Вышата.
— А как Руслав? — спросил Олаф.
— Молвлю — пожалован в дружинники… да и награда его ждет. Хорош дружинник — молокосос.
— Ну, что касается награды, то еще далеко до нее, а мы скорее наградим его, коль посадим на стол.
— Насильно не посадишь на стол… Надо выбить из него этот христианский бред и тогда, быть может, он станет податливее… Действуй, владыка, коль дороги тебе слава и почет верховный…
— Действуем, — сказал за него Вышата, — девки завтра же не будет, а что касается прочих, завтра утро владыки, а вечер будет мой… А ты, Олаф, все-таки берегись, коль хочешь, чтоб голова осталась целой.
— За себя постою, — мрачно ответил он.
Вдруг послышались шаги и раздался чей-то голос:
— Здесь, ребята!.. вяжи его!..
Все всполошились. Старый Олаф стремглав бросился в боковую дверь, Вышата вынул меч, Божерок тоже вооружился жертвенным ножом, знаком своего жреческого достоинства, который он всегда носил при себе.
Однако никто не входил. Прошло несколько минут в немом молчании… Олафа и след уже простыл, а дверь все еще не открывалась…
— Кто бы мог так подшутить? — сказал наконец Вышата.
— Да хоша бы я, — раздался вдруг голос из-за окна. — Али Торопке и впрямь нельзя шутить… На то он и шут… Здорово, боярин, здорово, владыка Божерок… — сказал он.