— Как ты смеешь, холоп! — крикнул Вышата. — Или ты хочешь, чтоб я с тебя жилья повытаскал!..
— Пошто с меня жилья таскать, боярин? Я ли не слуга тебе али провинился перед тобою?
— Ты на кого кричал: вяжи его?.. Говори сейчас, не то язык чрез затылок вытащу.
— На певена, боярин… Повадился ходить к владыке на двор да на шестке сидеть с владыковыми курами, ну вот я и пошел искать, да и нашел и крикнул своим: вяжи его!..
— Ты не лжешь? — спросил Божерок.
— Да для ча мне лгать!.. Я не у князя в терему и тешить мне некого, а вижу огонь, дай, думаю, зайти, спроведать владыку.
— Лжешь!.. ты подслушивал, что мы говорили.
— Слышать-то слышал, что говорили, да и сам хочу кой-что сказать… что слаще меда будет боярину Вышате…
— Говори скорей, скоморох эдакий.
— Завтра ввечеру Ерохины дочки пойдут на Купалу, и Светозора с ними…
— Почем ты знаешь? — спросил Вышата.
— А знаю потому, что хотел тебе услужить и подслушал разговор сестер, когда они ходили по грибы… Одно нехорошо, что Яруха не советовала им ходить и молвила, что старый черт хуже зверя лютого будет ласкать ее белую руку и заставит себя ласкать.
— Кого же она называла старым чертом и зверем лютым? — спросил Вышата.
— Надо полагать — тебя… Акромя тебя некого, боярин. Ну а тебе, владыка, скажу: береги свою жертву, а то она… того… тю-тю! улетит, как ласточка, из-под самого носа.
— Какую жертву? — спросил Божерок.
— Сам знаешь, намеченную на завтра…
— Кто тебе сказал о ней? — изумился Вышата…
— Ну, уж этого не скажу, а завтра сам увидишь. Но не печалься, боярин, тебе же от этого польза… А что Олаф хочет — тому не бывать…
И Тороп ушел, насвистывая.
XIX
Настало светлое солнечное утро Купалы: народ, в праздничных одеждах, валил к жертвеннику грозного Перуна. Там уж были и старцы, и старухи, молодые парни, девушки и дети. Но велико было их удивление, когда, зная, что в этот день должна быть принесена жертва, они не замечали никаких особенных приготовлений: ни костра, ни быков, ни овец для заклания.
Все смотрели друг на друга и спрашивали, что же это такое?.. Али владыка забыл, что ныне Купала.
Вот уже показались из Детинца гридни, оруженосцы, старейшины, воеводы и князь Владимир, который был на белом коне, а владыки Божерока все еще не видно…
Народ встретил князя радостными криками, на которые князь милостиво отвечал поклонами.
Придя на площадь и разместившись вокруг жертвенника Перуна, все ждали, пока Божерок выйдет из капища и объяснит им, почему нет никаких приготовлений. Наконец, после всеобщего ропота, вышел жрец в белой одежде. Божерок встал на возвышение и начал свою речь.
— Люди киевские, — сказал жрец, — устами моими вещает наш великий громовержец Перун… Доколе, говорит он, вы будете потчевать меня ничтожными жертвами быков да овнов… Неужели не чувствуете вы моих милостей, которыми я награждаю вас и вашего князя?.. А если чувствуете, то и должны воздать мне достойное… Иначе я истреблю весь Киев-град и нашлю на вас стадо диких птиц и зверей, которые поедят в полях ваш хлеб и животы в ваших хлевах, а на вас самих пошлю злую болезнь и врагов, которые истребят и сотрут вас мечом и огнем с лица земли; в грозном гневе своем я уничтожу ваши села, все достояние и наследие от отцов ваших. Покоритесь мне, ибо я великий Перун.
Слова эти произвели большое впечатление на народ.
— Да чем же мы прогневали Перуна и чем можем мы умилостивить его?.. Советуй и требуй, владыка, заступник наш и отец! — закричали из толпы.
— Давно уж, говорит он, — продолжал Божерок, — вы не воскуривали перед моим жертвенником человеческих жертв, поколебалась вера прародительская, и вы совсем забыли меня… Поэтому, для смягчения моего гнева, я требую чистой жертвы из среды ваших юных красивейших дщерей, и если вы на сей раз не принесете ее, то трепещите, люди киевские, и ждите моего справедливого гнева.
Все упали на землю и завопили:
— Милосердый владыка! возьми хоть две, три жертвы, только умилостиви божича.
— Итак, если вы согласны, то киньте жребий, и на кого падет он, то приведите дочь на заклание у ног Перуна, — произнес жрец.
В народе воцарилось затишье, словно перед грозою, а затем все зашумело и заволновалось.
— Неужели Перун не смягчит своего гнева? — слышались выкрики.
— Воля Перуна непреложна, — твердо отвечал жрец.