— Разве нет другого средства для удовлетворения ненасытной утробы Перуна? — воскликнул князь, сверкнув глазами. — Ему была дана отроковица, почему же он упустил ее, если он действительно бог и нуждался в человеческой жертве?
— Не богохульствуй, князь, — строго сказал жрец, — ты, кажется, отступаешь от веры своих предков и покровительствуешь христианам…
— Да будет по-твоему, — сказал Владимир, смягчаясь. — Возьми свою жертву, но помни, что я в последний раз исполняю твое требование в угоду Перуну… Больше не дам ни одного человека…
— Хорошо, увидим, — проронил многозначительно жрец.
XXVI
Едва настало утро и солнце озарило землю, как народ киевский начал сходиться со всех сторон на площадь к капищу Перуна. С каждой минутой становилось все много люднее, поодаль стояли особняком несколько человек из княжеской дружины.
— Кого принесут в жертву? — спросил один из них.
— Молвят, человека, — ответил кто-то, — на кого падет жребий… быть может, на меня или на тебя.
— Без жребия уж намечен, — отозвался третий. — Слыхал стороною — сын Феодора.
— Как Феодора! — воскликнул первый. — Да ведь он наш варяг… Разве мы затем остались на службе у Владимира, чтоб он предавал наших в жертву своим богам?
— Такова воля его… Молвят, что один из его дружинников оскорбил Перуна, и вот в искупление вины верховный жрец решил принести жертву человеческую.
— Ну, его бы и принес, если он оскорбил.
— Э, да он княжеский дружинник и жаль своего… Пусть, мол, умирает варяг.
В это время показались князь с воеводами и старейшинами.
— Чтой-то князь так мрачен, словно не в угоду ему эта жертва? — спросил один дружинник.
— Чай, нездоровится ему…
— Нездоровится!.. Побыл бы на княжьем месте, так поневоле понездоровилось бы… Чай, он тоже человек и с сердцем… Статочное ли дело смотреть, как этот палач Божерок будет резать человека да класть на костер…
— Да, недоброе замыслил князь, и нам, варягам, не след бы смотреть…
— Что поделаешь… нанялся — продался… Уйди отсюда — и восчувствуешь силу жреца… Почитай, наперечет знает каждого.
— А что-то ни Извоя, ни Руслава не видно в княжеской свите…
— Ну, им-то совсем не пристало смотреть на такие дела. Молвят, они христиане, а христианам не подобает присутствовать на жертвоприношениях языческих… Да вон, кажись, они идут позади всех…
— Смотрите, смотрите!.. И колдунья Яруха тоже здесь… Зачем она?..
— Вон и Якун… Никогда не бывало его на жертвоприношениях, да и Ярухи тоже…
— Потому не бывало, что они любят друг друга как собака палку.
— Ой, недаром она появилась на площади… Знать, недоброе предвещает колдунья…
— Типун тебе на язык…
— Смотри, как она посматривает на него.
— Тише! Тише! — раздалось вокруг. — Владыка идет.
Действительно, появился верховный жрец в сопровождении других жрецов. Взойдя на ступеньки перед капищем, он поклонился народу и, окинув его строгим взглядом, сказал:
— Люди киевские! — начал он тихо, — Давно уже наш милостивый отец Перун требовал возмездия за ваши прегрешения, но вы были глухи к этому, между тем он все терпел… Оскорбления, неуважение его святости, богохульство, кощунство только слышал и видел он от вас, а тем паче от христиан, которые воочию всех издевались над нашей верой и переполнили чашу его терпения; поэтому он, призвав меня во храм и усыпив у своего подножия, объявил мне в сонном видении о неблагодарности киевлян и нечестии закона христианского и его последователей, и велел сказать нашему милостивому князю, что если он не накажет некоторых из них, то божич разгневается, лишит его здоровья и тех побед, которые он получил за последнее время над нашими врагами, лишит даже стола киевского… Поэтому, да ведает он и народ киевский, — говорил божич, — что в искупление вины их и моего долгого терпения я требую жертвы не бессловесных животных, а крови человеческой, а именно того человека, который больше других возмущает киевлян своими богомерзкими и нечестивыми речами и за это должен быть наказан: он требует отроческой крови сына Феодора… Что скажете на это? — спросил Божерок, окидывая всех пронзительным взглядом. — Хотите ли умилостивить божича и пожертвовать ему овцу не из нашего стада?
В народе послышался глухой ропот: все уважали Феодора. Некоторые из варягов громко заявляли свое неудовольствие, но грозный взгляд владыки остановил их, и они благоразумно удалились с площади.