Перед купцами был совсем другой человек. Они упали на колени, лишь только Василий появился перед ними в этом роскошном покое.
— Встаньте и слушайте! — внушительно и медленно заговорил Василий, — который здесь из вас Лаврентий Валлос?
— Прости, несравненный, это я! — выступил вперед дрожавший от страха купец.
— Ты?
Василий Македонянин устремил на него свой долгий, испытующий взгляд.
— Ты достоин смерти! — наконец, после молчания, проговорил он.
— Прости, прости, могущественнейший! — залепетал купец, — в чем повинен я?
— Грошовые собственные выгоды ты предпочел благу Византии, твоей родины, — сказал Василий. — Император знает все. Он разгневан. Разве мог он думать, что среди византийцев найдутся подобные негодяи. Вы сейчас же будете казнены. Эй, стража!
Македонянин громко захлопал в ладоши, призывая стражу.
В дверях появилось несколько наемников-норманнов, обнаживших мечи и готовых исполнить все приказания своего властелина.
Купцы, обвиняя друг друга, кинулись на колени, умоляя о пощаде.
— Хорошо, — произнес Василий, — может быть, мне и удастся умолить за вас великого Порфирогенета. Но вы должны исправить свою вину.
— Мы сделаем все, все, уверяем тебя, все, что только можем…
— Не сомневаюсь! Рассказывайте все, что вам известно!
— О чем, могущественный?
— Вы еще спрашиваете? Что делается на Днепре? Да не утаивайте и не болтайте лишнего, иначе вам придется плохо!
— Что ты хочешь знать, великий?
— Император знает, что вы вернулись из стран славянских, а там затевается набег в пределы Византии. Вот вы и должны рассказать об этом. Правда ли, что киевские князья Аскольд и Дир, бывшие до сих пор нашими друзьями, хотят идти на нас войной?
— Да, великий!
— И вы это знаете верно?
— Мы сами были на том пиру, когда варяги потребовали похода.
— И что же князья?
— Они, великий, как ты знаешь, имеют самые миролюбивые намерения. Они против войны, но их только двое, а варягов много; к варягам примкнули и славяне…
Лаврентий Валлос от имени всех остальных передал Василию все, что было известно по поводу затеваемого киевскими варягами набега. Они в рассказе Валлоса чуть не силой заставляли своих миролюбивых князей предпринять этот набег…
— Но каковы эти князья по своему характеру? — спросил Василий Македонянин, выслушав рассказ купца.
— Аскольд и Дир очень кротки, и войне они предпочитают пиры и охоты.
— А другие славяне, что они? Ведь варяги — это пришельцы на Днепре.
— Сами по себе днепровские славяне, в особенности те, которые называют себя полянами, народ миролюбивый…
— Значит, они разделяют мнение этих князей — Аскольда и Дира?
— Если бы все в Киеве были в этом подобны им!
— Вместе с князьями на Днепр пришла буйная норманнская дружина. Эти люди совсем другого характера, чем обитатели Днепра. Они жаждут крови и грабежа, они спят и во сне видят одни набеги, куда и на кого — это им все равно. Вот эта-то дружина, как мы передавали тебе, великолепный, недовольна своими князьями, упрекает их в трусости и требует немедленного похода.
— И что же? Поход уже решен?
— Пока нет.
— Что же останавливает от набега этих дерзких варваров?
— Искреннее миролюбие их князей, как ты, великий, уже слышал.
— Тогда, может быть, все еще обойдется?
— Вряд ли. Аскольд миролюбив, Дир тоже, но они не рискнут идти одни против всех, а славянские старейшины, в особенности те, что находятся в Киеве, готовы следовать за норманнами. За собой они поведут и свои племена.
Василий задумался.
Он видел, что эти дрожащие от ужаса люди говорят правду.
— Скажите, — прервал молчание Македонянин, — вы бывали запросто у этих киевских князей?
— Да, в их палатах быть очень просто. Каждый имеет доступ к ним. Они выходят, беседуют со всеми, кто бы ни обращался к ним со своим делом, даже самым ничтожным.
— Это хорошо… Но пользуются ли они влиянием на свои дружины?
— О чем ты спрашиваешь, несравнимый?
— Я хочу знать, что было бы без них в Киеве?
— Трудно сказать. Вернее всего, пошли бы раздоры.
Больше Василий не стал расспрашивать. Он отдал начальнику стражи приказ держать под строгим присмотром купцов, а сам возвратился к Вардасу.
VI
Вардас с нетерпением ожидал возвращения Василия.
Старый политик, много лет правивший огромным государством, ясно видел, какая серьезная опасность надвигается на Византию.