Даже в этом состоянии понятно было, что с покойником надо что-то делать. Идти сдаваться в милицию никак не хотелось. Во-первых, никакой ночной ссоры, тем более драки, никто не припоминал, но ясно было, что на милицию этот дружный провал в памяти существенного впечатления не произведет. А во-вторых, решительно никто не мог сказать, откуда этот Дато вообще взялся. Пришлось даже сходить еще раз в ванную комнату и проверить карманы пиджака. Там ничего, кроме использованного авиабилета «Минск — Ленинград», не обнаружилось. Рабочую гипотезу о том, что с Дато познакомились в аэропорту и, скорее всего, немножко выпили, приняли за основу, но далее не продвинулись. Если не считать того, что водка уже немного поднадоела, и Георгий Виссарионович выставил на стол обнаруженную на кухне бутылку коньяка.
Выпили коньяк, закусили сыром и лимоном из холодильника.
А потом кому-то из злополучной троицы пришла в голову свежая мысль, навеянная настойчивыми попытками вспомнить хоть что-то из вчерашнего дня. Где все вчера началось? В морге, у Георгия. Георгий, так ты врач? Что? Анатом? Да это все равно, даже лучше.
И порешили разделать покойника на мелкие части, чтобы помещалось в кастрюлях, поставить кастрюли на огонь, потом запаковать продукт переработки в полиэтиленовые пакеты и под покровом ночи разнести по городу. Конечно, жалко Дато, хороший был человек. Но ему уже не поможешь, а из положения выходить как-то надо.
К сумеркам, однако же, успели всего лишь с огромным трудом отрезать Дато голову. Положили ее в кастрюлю, поставили кастрюлю на плиту, да сбегали еще разок в магазин. С тем и отключились.
Дальше все было просто. Утром выяснилось, что голова варится из рук вон плохо, водка кончилась, деньги тоже, в ванне продолжает лежать еще почти целый покойник, а завтра Георгию Виссарионовичу — кровь из носу — надо выходить на работу.
Покурили печально и пошли сдаваться.
Все последующее Георгий Виссарионович не то плохо запомнил, не то не хотел припоминать. Рассказывал только, как отвечал на вопросы на суде.
— Подсудимый Джалагония, расскажите суду, что произошло утром в воскресенье двадцатого апреля.
— Мы проснулись. Позавтракали.
— Вы употребляли за завтраком спиртные напитки?
— Мы употребляли. Немножко.
— Подсудимый Джалагония, отвечайте точнее. Сколько вы выпили за завтраком?
— Немножко. Одну бутылку. Больше не было.
— Что было потом?
— Я пошел на кухню.
— Что вы там увидели?
— Мы увидели… Я увидел кастрюлю. Она стояла на плите.
— Что было потом?
— Я снял крышку. Посмотрел в кастрюлю.
— Что вы там увидели?
— Мы увидели… Я увидел батоно Дато.
— Что вы потом сделали?
— Я с ним поздоровался…
Вот так Георгий Виссарионович и угодил в зону 3741/55-фэ. Срок — из всей троицы — он получил максимальный, работал санитаром в медпункте, два года ему скостили за примерное поведение, но возвращаться после отсидки на материк Георгий Виссарионович отказался и остался в Сибири насовсем. Вот только с выпивкой завязал.
В настоящую минуту Георгий Виссарионович сидел у себя дома за наспех накрытым столом и отвечал на вопросы гостей. Гости свалились на голову неожиданно и особого удовольствия ему не доставили. Девицу он припоминал еще со своей поездки в отпуск, когда Ванька Диц попросил его зайти по адресу и передать живой привет. Тогда она была тощим долговязым задохликом с рыжими патлами и набухающими под сиреневой кофтенкой бугорками, но проявляла строптивый характер и все время грубила бабке, к которой, собственно, Георгий Виссарионович и приезжал. Теперь же днвица вымахала в здоровенную кобылу с бюстом на двенадцать персон и с сильно развившейся настырностью. Во всяком случае, американцу, с которым она приехала, не давала и слова вставить, очень предметно интересуясь у Георгия Виссарионовича, не упоминал ли его друг Ванька Диц, что в Самаре у него растет сын Сергей.
— Да мы с ним виделись-то всего… — в четвертый раз объяснял Георгий Виссарионович. — Он комендантом в общежитии СМУ-три работал, вот там, на соседней улице. В поликлинику ко мне заходил, бюллетень продлевать. И все.
— Но он же ваш друг, — не отставала девица, — вы же, когда к нам приезжали, сказали, что он ваш друг.
Георгий Виссарионович удрученно вздохнул. Были вещи, которые он и сам не очень понимал, а уж объяснить их людям с Большой Земли тем более затруднялся. Когда-то, много лет назад, в городе Ленинграде, у него была записная книжка с адресами и телефонами людей, которых он считал своими друзьями и знакомыми, и порой, перелистывая страницы, Георгий Виссарионович с огромным трудом мог вспомнить, когда и при каких обстоятельствах в этой книжке появилась та или иная запись и к кому она относится. Батоно Дато был твой друг или наш друг? А здесь, в Сибири, записной книжки у него не было, но память надежно хранила многоголосый хор мужских и женских голосов, обладатели которых были разбросаны по всей Территории, как он любил говорить, — от Омска до Магадана. Время от времени кто-то возникал проездом, привозил байкальского омуля или строганину с самого крайнего Севера, корень женьшеня из приамурской тайги или мешок кедровых орехов с Алтая, шкуру медведя или рога оленя, вваливался в комнату в обледеневшей от пятидесятиградусного якутского мороза дохе и мохнатой собачьей шапке. Это мог быть якут Василий Васильевич, жене которого Георгий Виссарионович помог разродиться, отмахав в собачьей упряжке без малого двести верст по ледяной тундре, или водитель Витька, как-то подбросивший его из Ленска на своем самосвале, или Инна Сергеевна, стоматолог из Чернышевского, с которой они двое суток просидели на снежной поляне в тайге, ожидая, пока вертолетчик Володька приведет свою керосинку в пригодное для продолжения полета состояние, или кто-нибудь из рассеявшихся по тайге и тундре бывших товарищей по зоне — в общем, кто угодно. И все они именовали себя его дружбанами да таковыми, по сути, и являлись, хотя Георгий Виссарионович ровным счетом ничего про них не знал. И они ничего про него не знали, хотя также радушно встречали гостя, когда он, в свою очередь, появлялся у кого-нибудь из них на пороге и оставался переночевать.