— Тогда прикажи развязать веревки.
— Нет, прости… Когда птица попадает в клетку, дверцы всегда остаются закрытыми…
— Презренный! Теперь я вижу, что ты все лжешь.
Византиец расхохотался.
— Как ты прекрасна в своем гневе! — воскликнул он. — Я поспешил бы отдать дань твоей красоте и расцеловать тебя, если бы не эти приближающиеся сюда люди, среди которых я вижу великолепную матрону Зою, моего милого Марциана и еще кого–то… Увы, эта встреча несколько мешает моим намерениям, но верь мне, что мой поцелуй останется за мной и не пропадет… Я немедленно, как только мы будем дома, с излишком наверстаю все, теперь мною потерянное… Мы будем счастливы, мой цветочек! Но что это значит?… Великолепная Зоя направляется в нашу сторону. О, я предчувствую, что она перехватит у меня радостную весть о поимке варвара и прежде меня принесет ее первою к очаровательной Склирене!…
Носилки Зои действительно остановились по ее знаку. Матрона с любопытством и изумлением глядела на связанных юношу и девушку.
— Привет тебе, несравненная Зоя! — подошел к ней начальствовавший над гвардейцами патриций. — Привет тебе, Марциан, и тебе…
Он низко поклонился, придав своему лицу возможно более подобострастное выражение.
Зоя внимательно посмотрела на него.
— И тебе мой привет, благородный Никифор, — ответила она. — Вижу, что сегодняшний день был для тебя удачным… Где нашел ты такую прекрасную добычу?
— Ты говоришь про девушку или про этого варвара?
— Про обоих…
— Я могу сказать тебе только про варвара… Ты видишь, он смотрит как будто во все глаза, между тем он слеп, как, впрочем, слепы все они…
— Перестань говорить загадками, я плохо понимаю тебя! Что ты хочешь сказать этими словами?
— Никифор намекает, — вмешался Марциан, — что этот варвар слеп потому, что его глаза не оценили всех прелестей венероподобной Склирены… — Вот как! А эта девушка?… Что она могла сделать? Или она осмелилась вступить в соперничество с моей несравненной Склиреной?
— О, нет! Эта дикарка вместе с каким–то стариком укрыли у себя моего дикого зверя, но, благодаря мне, он был все–таки найден. Старик зачем–то нашел нужным умереть…
— Какой старик, о ком ты говоришь, Никифор? — с заметным волнением и тревогой в голосе воскликнула Зоя, приподымаясь даже на носилках.
Василий внимательно посмотрел на матрону и сразу заметил ее волнение. «Что это может значить? — подумал он. — Зоя интересуется каким–то варваром! Не понимаю!»
— О каком старике говоришь ты? — повторила снова свой прежний вопрос Зоя.
— Ах, почем я знаю! Какой–то варвар, живший в чаще парка, у самой воды… Его, кажется, я видел во дворце… Его называли там Лукой…
— Он умер, ты говоришь?
— Я в этом уверен, и рассуди сама, несравненная Зоя, мог ли я оставить этот цветок, — он указал на Ирину, — одиноким! Нет, тогда я считал бы себя в этом случае самым грубым из варваров.
Он хотел еще что–то прибавить, но громкий крик перебил его.
Это Изок, долго всматривавшийся в Зою, вмешался и начал кричать, привлекая к себе общее внимание.
— Слушай ты, женщина! — гремел он. — Я знаю, я видел тебя и слышал, что в твоих жилах течет славянская кровь… Ведь ты сама с Днепра, это говорили мне верные люди, ты должна знать полянского старейшину Улеба.
— Улеба! — воскликнула Зоя, и смертельная бледность выступила даже сквозь покрывавшие ее щеки румяна. — Что с ним?
— Он убит…
Убит по приказанию вот этого человека, который говорит с тобой, как друг…
А его внуков, детей его сына Всеслава, — они перед тобой — ведут на смерть, на муки, на позор… Радуйся, отступница, и да поразит тебя великий Перун своим громом!
Зоя совсем встала на носилках. Она с широко раскрытыми глазами слушала Изока. Теперь она вся бледная, с высоко вздымающейся грудью, соскочила с носилок и кинулась к юноше.
— Улеба! Ты сказал: Улеба, Всеслава? — повторяла она.
— Да…
Да… Я — Изок, а это — сестра моя, Ирина, мы — дети Всеслава.
— О, боги! Что же это… Никифор! Благородный Никифор!…
— Что прикажешь, несравненная!
— Умоляю тебя, отдай мне твоих пленников!
— Ты просишь меня об этом? Но нет, я не могу исполнить такого желания!
— Отчего?
— Этот варвар — преступник, он должен быть возвращен в темницу Демонодоры, а эта девушка… Ну, ты, конечно, поймешь меня, если я скажу, что отпустить ее мне мешает мое сердце.
— Ты их отдашь мне! Я этого требую!…
— Нет! Но прости, мне уже пора! Вперед!
По приказанию Никифора гвардейцы со своими пленниками тронулись вперед.