Когда они накоплялись, их переносили в барку, которую выпускали на произвол судьбы в открытое море.
Граждане, приняв эту кару небес за их нечестивость, забыли о взаимной ненависти, чтобы принимать посильное участие в общем горе, и помогали друг другу в предавании мертвых тел земле.
Но это еще не все. Люди, предававшиеся до сих пор разным порокам и страстям, вдруг оставили свою порочную жизнь и обратились со всею горячностью к религии. И не потому, что они были просвещены и почувствовали угрызения совести, или что в их душах вдруг зародилась любовь к добру. Нет, эти несчастные, привыкшие к пороку, благодаря своей извращенной природе, не могли так измениться. Они были только напуганы, видя постигшее всех несчастье и считая, что смерть висит над их головами. Они почувствовали необходимость изменить свой образ жизни. Но, как только они освободились от чувства страха и сочли себя вне опасности, благодаря ослаблению болезни, так сейчас же снова предались преступным страстям и даже превзошли самих себя в своих дурных и гнусных деяниях.
В течение всего этого времени большая площадь Византии почти совершенно опустела. Все здоровые оставались дома, заботясь о больных или оплакивая умерших. Если кто–либо попадался на улице, так это были носильщики покойников. Торговля совершенно прекратилась. Ремесленники бросили свои занятия, неоконченная работа выпадала у них из рук. С величайшим трудом можно было получить кусок хлеба или какую–либо другую пищу, да и то лишь в самых ничтожных количествах. Понятно, что, благодаря этому, некоторые больные умирали голодной смертью. Даже сам император не избежал этой болезни, но Господь пощадил его… Все жители нашего царственного города превратились в нищих и сидели в своих домах, не смея выйти из них… И если Византия пережила эту кару «старик рассказывает о чуме, не раз посещавшей Византию», то чего ей бояться еще?…
— Постой, старик, — раздался вдруг из толпы мужественный голос, — была чума и прошла, теперь вам, византийцам, следует бояться другого бича, пожалуй, не менее ужасного…
Все обернулись на говорившего.
Это был мореход, с суровым загоревшим от зноя лицом.
— Что ты хочешь сказать? — раздались в толпе вопросы.
— А то, что вам здесь грозит новый бич… Я только что вернулся из славянских земель с Днепра. Знайте: осевшие в Киеве варяго–россы готовят на вас набег…
Если бы гром ударил среди безоблачного дня, никто на форуме не был бы так испуган, как в эту минуту…
10. ПРАВИТЕЛЬ И МОРЕХОД
Василий сразу понял, какое впечатление произвели на толпу эти слова. Как бы то ни было, но если этот моряк говорил так, стало быть, он имел к тому основания. Нужно было так или иначе выспросить его, разузнать, что он знает и что затевается там, на берегах Днепра у этих проклятых варяго–россов. Кто их знает, что они там замыслили… До сих пор все было спокойно, не было никаких поводов к набегу… Да разве эти варвары будут искать повод? И другие, им подобные, нападали на Византию только потому, что им дома не сиделось…
Но пока нужно было несколько сгладить удручающее впечатление, произведенное на толпу замечанием морехода.
Василий подошел к нему и, положив руку на плечо, со свойственной ему ласковостью в голосе спросил:
— Друг, откуда ты? И почему ты знаешь, что нам грозит беда?
Мореход сперва встрепенулся, откинулся назад, но потом, сообразив по тону голоса, что этот незнакомый ему человек обращается к нему не со злом, быстро оправился и ответил:
— Знаю! Я недавно оттуда…
— С Днепра?
— Да!
— И что же?
— Там сразу все взбесились: и норманны, и славяне… Они требуют от своих князей, чтобы те вели их на Византию…
— И что же Аскольд и Дир?
— Ты их знаешь?
— Да, они всегда были друзьями Византии. Что же они?
— Разве они одни могут что–нибудь поделать, когда все теперь в Киеве кричат только одно: «На Византию, на Византию!»