– А если пропустит? Если и сам станет христианином? – сказал Добрыня.
– Этого не будет!
– Как знать будущее.
– Не будет! Я поставлю его киевским князем, я же и уничтожу его, если он или ты осмелитесь изменить своему обещанию. Разве не мои дружины пойдут с вами? Разве не будет у меня могучих приверженцев в нашем Киеве? Я даю, я могу взять и назад данное.
«Ого, вот ты как, – подумал Добрыня, – я бы на твоем месте так говорить не стал! А еще считаешься мудрецом!»
Бела не заметил его насмешливого взгляда.
– Итак, – с прежним увлечением продолжал он, – я помогу вам, я отдам вам голову Ярополка, потому что он никогда не будет служить нам. Вы же всегда будете моими союзниками. С помощью вас я изгоню христиан со всей Славянщины и всюду восстановлю старых богов, и опять народы будут счастливы по–прежнему. Когда же исполнится это, я соединю всех славян под властью киевского князя; всех славян, слышишь ли, витязь? И славяне пойдут повсюду, где умами и сердцами людей овладели христианские жрецы, и станут изгонять их, разрушать храмы их Бога, и будет тогда мой Святовит царить повсюду!
– Это не худо! – согласился Малкович.
– И ты с племянником будете служить мне.
– Коли только в том дело, чтобы христиан не пустить да вашей Арконе помощь подать, тогда и говорить нечего: конечно, будем! Сказать по правде, нам что Перун, что Святовит – все равно.
– Нет, Перун у вас был, пусть и останется.
– И то ладно! А христиане… Да пусть они пропадут!
Добрыня становился с каждой минутой все веселее.
Он даже и помыслить не смел, чтобы Бела поставил такие легкие условия своей помощи. Теперь его интересовал вопрос, сколько даст дружинников ему арконский жрец.
– Отдам хоть всю норвежскую дружину! – ответил Бела, когда Малкович спросил его об этом.
Тут Добрыня несколько стал в тупик. Он прекрасно знал, что варяги служат у арконского жреца по найму.
«Видно, их срок близок к концу, – вдруг сообразил он. – Да это все равно, лишь бы в Новгород придти, а там и мы найдем, чем варягам платить! Полоцкая земля недалеко. Рогвольдовой казной все заплатим».
Однако он и виду не подал, что догадывается о близости срока окончания службы наемных войск Арконы.
– Так по рукам тогда, отец Бела? – сказал он.
– А будет ли твой Владимир согласен на мои условия? – спросил осторожный Бела.
– Ну, еще бы. Он хоть так про христиан говорил, а сам их не любит.
– Тогда пусть он даст клятву, а ты будь за него поручителем.
– Чем угодно, поклянемся оба, – немедленно согласился Добрыня, – хоть Перуном самим, все равно. Только ты не держи нас.
– Не буду держать. Ярополк усиливается.
Малкович лукаво посмотрел на жреца.
– А как же ты хотел выдать нам его с головой?
– И выдам. Он сам придет к вам.
– Ой ли, отец! Ярополка–то я с детства знаю, простоват он, что и говорить, а все–таки кто же сам на свою погибель пойдет.
– Увидите! – коротко сказал Бела и устало закрыл глаза. Добрыня встал со скамьи.
– Притомился ты, отец, – сказал он, – да и я тоже. Пусть племянник веселится, а меня на покой отпусти. Обо всем, кажись, мы с тобой переговорили.
Не открывая глаз, Бела кивнул головою и хлопнул в ладоши. Появившемуся на зов служителю он приказал проводить витязя в приготовленный для него покой; но лишь только он остался один, выражение усталости исчезло с его лица, и он громко закричал:
– Нонне, Нонне!
Нонне ждал этого зова где–то совсем близко. Он явился мгновенно.
– Ты был здесь, Нонне? – с живостью спросил его Бела. – Ты слышал наш разговор?
– Слышал, великий отец.
– Что ты скажешь?
– Прости, великий, я не понимаю, зачем ты говорил этому варвару, почему тебе нужно, чтобы Владимир сел в Киеве? Не может ли он подумать, что мы нуждаемся в их помощи, а не они в нашей? Не вообразят ли они, что мы погибаем и не можем найти нигде себе союзников, кроме них, потому и беремся помогать им?
Бела грустно покачал головою.
– Нонне, ты думаешь, что этот варвар глуп?
– Думаю так, великий отец.
– Тогда я скажу, что ты ошибаешься. Он княжий советник, и князь Святослав поручал ему и управление государством, и переговоры с неприятелем. Знаешь ли ты, вот этот Добрыня не раз обходил хитрецов–византийцев, а о других и говорить нечего.