— Скажи мне твое имя, старик? — заговорил Изок, стараясь преодолеть дремоту.
— Лука.
— Лука? Она сказала — ты с Днепра.
— Да!
— Но там нет таких имен!
— Ты прав… Это имя я получил уже здесь.
— А как звали тебя раньше, у нас на Днепре?
— Я готов тебе сказать это. Там, у себя на родине, я носил имя Улеба…
— Улеба, Улеба!… Знакомое имя! — проговорил задумчиво Изок. — У нас на Днепре до сих пор свято хранится память одного Улеба.
— Какого?
— Старейшины полянского… Он был взят в плен варягами, и с тех пор о нем ничего не слышно.
— Что же говорят об Улебе?
— Что это был один из лучших старейшин на Днепре, и боги покарали полян, отняв их у него… Но ты плачешь, старик, ты, может быть, знал Улеба…
— Знал… О, Боже! Благодарю Тебя!… Юноша! Ты после стольких лет горя, тоски, первый приносишь мне счастье! Ведь тот самый Улеб, о котором ты только что сказал, что его память не забыта на родном Днепре, этот Улеб — я!
— Ты!
— Да, мальчик… Ты первый узнаешь это…
Изок вскочил. Сон разом отошел от него. Глаза его загорелись радостным огнем.
— О, боги! Боги! Великий Перун! Ты дал мне встретиться с ним!… Ты, ты — Улеб?… Скажи мне это еще раз!
— Да, я… Но что с тобой, я не узнаю тебя, ты весь переменился…
Как будто весь горишь…
— Да, я горю…
Горю от счастья… Еще спрошу тебя. Эта девушка, которую ты зовешь своей внучкой, кто она?…
— Как кто?
— Имя ее отца… Ради богов, ради Перуна… Ведь ее отец — твой сын? Ирина, слушавшая весь этот разговор из угла хижины, теперь встала и подошла. Женским чутьем она поняла, что сейчас должно совершится что–то очень важное, что произведет окончательный переворот в ее жизни.
— Скажи ему, Лука, как звали моего отца, — произнесла она. — Ты только что называл мне его имя…
Старик, однако, молчал. Он не понимал этого странного восторга, охватившего юношу.
— Скажи, Улеб, как имя ее отца? — по–прежнему настойчиво говорил Изок. — Или ты забыл?
— Нет…
— Не Всеслав ли?
— Да, Всеслав! Но откуда ты можешь это знать?
— Откуда? О, боги! О, Перун! Да как же мне не знать имени моего родного отца?!
— Родного отца? Что я слышу! Отца? Всеслава?
— Да, да! Всеслава, сына Улеба, полянского старейшины, увезенного в плен варягами… Если это — это его дочь, — Изок указал на Ирину, — то она — моя сестра!
Вслед за этим признанием в хижине разом воцарилось мертвое молчание. Все трое стояли и молча, в каком то изумлении, смотрели друг на друга. Первым пришел в себя старик.
— Бог христиан и вы — боги моей родины, — полным восторга и слез голоса заговорил он, — за что посылаете вы мне такое неслыханное счастье? Или для того, чтобы скрасить скрывающееся за ним новое горе?… Изок — сын Всеслава, того Всеслава, которого я давно считал мертвым… Всеслав жив… О, Боже, Боже!… Ирина, что ты молчишь? Ведь, это — твой брат! И как же я сразу не узнал тебя… Ведь ты так похож на твоего отца… Приди же, обними меня!…
Старик переживал чуть ли не первые счастливые минуты с той поры, как потерял все самое дорогое для человека на свете: родину, свободу, жену, детей…
Радость его не знала пределов. Ирина и Изок тоже сияли восторгом. Спать уже никто не ложился, до сна ли было счастливцам в эту ночь?
Изок рассказал деду, что его сын, Всеслав, так полюбившийся варяжскому вождю, был взят этим последним к себе. Сперва он был у него рабом, но потом варяг увез его в свою родную страну, где он был освобожден и стал свободным воином. Вместе с норманнскими викингами бывал Всеслав в их походах, приобрел славу и честь и стал известен даже самому Рюрику, приемному сыну короля Белы. Вместе с ним он ходил войною на Ильмень, а затем, когда приильменцы призвали Рюрика княжить и владеть ими, он пошел в родную землю вместе с варяжскими дружинами. Потом, когда Аскольд и Дир ушли на Днепр, он ушел с ними и теперь живет на родной стороне и в большом почете у норманнских витязей. Еще до прихода на Ильмень, он женился на норманнке, и Изок родился там, в суровой Скандинавии. За отцом он пошел на его дальнюю сторону, полюбил приволье Днепра, но злая, как он думал, судьба привела его сюда, в Византию…
Юноша воодушевлялся, когда говорил о Днепре…
Видно было, что в его жилах текла славянская кровь. Норманн по матери, он все–таки был славянин по отцу. Славянское простодушие сливалось в нем с скандинавской суровостью.
Он был силен, храбр, любил отца, князей, свой Днепр, свою вторую родину, и вот теперь он, встретив этих людей, к которым его, очевидно, привела судьба, был просто сам не свой и не знал, что и подумать о таком странном стечении обстоятельств.