Бывало, я целыми днями оставалась одна и бродила по путаным коридорам и переходам замка, ездила по округе верхом или блуждала по парку. Но более всего любила я просиживать в библиотеке – огромном двусветном зале с почерневшими дубовыми шкафами, снизу доверху набитыми тяжеленными книгами потрясающей красоты, на всех мыслимых языках Девяти Долей. Герцог еще зимой разрешил мне распоряжаться этим богатством как своим собственным. Но только весной я взалкала чтения: книги не смогут уклоняться от заданного вопроса, не станут играть со мной в прятки, они расскажут мне всё, что знают, без утайки. Знала бы я тогда, как ошибалась.
Я зарывалась в немногочисленные деррийские фолианты, остро пахшие сыростью, заржавленные временем, разбирала иногда почти по складам легенды, хроники и песенники таинственного народа. Четыреста лет, пятьсот, шестьсот было этим строчкам, этим потекшим картинкам, и на страницы, что вдвое старше моего рода, я глядела, как в колодец безлунной ночью. Я искала историй, песен, сказаний – чего угодно, лишь бы из века Рида. Как и зачем он явился людям? За что извели все его племя? Разумеется, любой фернский подросток мог рассказать заученную наизусть легенду, прописанную Святым Братством, как, когда и почему это произошло. Но мне всегда казалось, что даже святые наставники не знают всей правды.
Но тщетно. Библиотека щедро поделилась со мной сведениями о быте, традициях и общественном устройстве народа дерри. Я прочла о фигурах танцев, кухонных премудростях и толкованиях сновидений. Но гомонливый поток пестрого знания о дерри мелел досуха как раз к тем датам, когда в Западной Доле объявился Рид. Все ученики, будто сговорившись, мялись и отказывались обсуждать это со мной, отсылали меня к книгам или предлагали спросить у Герцога. Удивительное дело: мне уже почти стало все равно, что к чему в этой старой истории, но некий неутолимый зуд не ослабевал именно потому, что от меня откровенно прятали знание, к которому я не готова или которого не достойна. То, на что в замке смотрели снисходительно и насмешливо – на неспособность повелевать своими мыслями и порывами, – и подталкивало меня чесать, где чешется: я выжидала, читая взахлеб, все подряд, пытаясь прикоснуться всею собой, насколько возможно, к этому несуществующему народу. О дерри нам в детстве говорили больше поносного, чем возвышенного, однако знание языка дерри почиталось в светском обществе за самый благородный тон.
Деррийцев – пока племя еще существовало – соседи не любили и побаивались. Ростом выше обитавших рядом фернов, черноволосые и белокожие, хрупкие, молчаливые и скрытные. В годы юношества мои няни и гувернантки любили повторять, что ни к охоте, ни к пахоте деррийцы не годны – тощие да чахлые. Значит, горазды лишь воровать да скоморошничать. А вот язык их, бурлящий и певучий, словно ручей на камнях, – живая вода бродячих театров дерри. Мы заучивали трагические монологи и комические куплеты исчезнувших деррийских трубадуров. Детьми мы знали, что любовные письма и завещания у фернов испокон веку писались на дерри.
И при этом воры и бродячие циркачи назывались одним общим словом – «дерри». Впрочем, когда была девочкой, я этому не удивлялась: в мире взрослых было полным-полно таких нескладных, непоследовательных штук, я просто отмечала их про себя, чтобы понять когда-нибудь потом. Когда стану взрослой. Таких несуразиц становилось все больше, и трудно было мне, благовоспитанной и послушной юной фионе, разобраться, что к чему. Да и небезопасно – розги к графским детям применялись редко, но зачем искушать судьбу? Чрезмерное любопытство считалось серьезным пороком.
Кроме всего прочего, мне не давал покоя еще один вопрос: откуда у Герцога такая обширная и при этом сплошь крамольная библиотека? Когда деррийцев изгнали или уничтожили подчистую, сожгли и все до единой книги на деррийском. В замке я впервые в жизни держала их в руках, воочию видела письмена дерри. В библиотеке отца все без исключения старые тексты дерри были написаны фернскими буквами (что, кстати сказать, делало их несуразными и смешными). А тут – такая немыслимая роскошь! Десятки томов, не тронутые огнем, целые-невредимые, с серебрёными обрезами и хрусталем в защелках. Как удалось уберечь такое богатство от фернской травли? И каким могуществом и влиянием – или какой опалой? – в таком случае был осенен сам Герцог?