Кратчайшая пауза.
– Потому что вам про себя и так все понятно. А прочие… забавы вам, по моему мнению, не нужны.
Пауза.
– Вы, Саша, очевидно, черпаете представление о нашем шапито из Ирминых дневников. Там явный перебор с прилагательными. Вы же сами их и вымарывали.
– Да.
– Ну вот. А вы уже большая, и у вас все должно быть в порядке с предикатами.
– Медар, мы оба знаем, сколько через ваши руки прошло людей еще старше меня. Мы оба знаем, что это для них значило.
– Вы несносны. С вами надо разговаривать. Хорошо, пожалуйте на вивисекцию. Замок, Саша, – прибежище юных неопределившихся и неюных отчаявшихся. Им есть что менять, догадываются они об этом или нет. Вы – ни то, ни другое.
– Откуда вам знать? – А вот это уже грубо. Прижала уши на всякий случай. И не зря. Голос на том конце воображаемого провода приобрел ту знаменитую сонную вязкость, о которой столько писала и говорила Ирма.
– Вы успокоенная, меда. И все-то, как вам кажется, знаете. Вы проделали то и это. Наставили вешек. Состоялись как личность. – Впервые в жизни слышала, чтобы этот трюизм произносили таким ледяным тоном. – Вам нравятся ваши мнения, а чужие интересны из энтомологических соображений. Вам вообще трудно не иметь суждения, о чем угодно. У вас почтовый ящик заклеен, некуда пропихнуть приглашение. – Послышался смех, Герцог сказал что-то кому-то рядом, не в трубку, затем голос вернулся. – Научи́тесь уже наконец отдаваться. Съешьте апельсин без рук. Искренне и без драмы осмелитесь потерять себя, из-умиться – поговорим. Но не пытайтесь это имитировать. Как там по дзэну? Про полную чашку? Вот так.
Вот так. «Успокоенная». Ладно, с этим позже.
– Так что все-таки с Ирмой?
– Она не приезжала.
– И вы ничего не знаете о том, где она и с кем?
Герцог усмехается:
– Не то и не там ищете. И вы, и Альмош.
И вот тут я уже совсем не могла не сказать то, что много лет хотела:
– Герцог, послушайте. Это же вы их скрестили. Это же вы срежиссировали Альмошу эти отношения. Это вы толкнули Ирму к тому, что она упорно считает писательской судьбой. Вы все решили за них, играючи ли, по одному вам доступному прозрению или еще по каким неведомым никому причинам. И что мы имеем? Есть очень взрослая женщина и очень взрослый мужчина, она – с болотным огнем вместо личной звезды, он – с болотным огнем вместо подруги жизни, а вам – хоть бы хны. Да, они-то во всю ширь неуспокоенные! Некоторая ответственность за судьбы ваших учеников вам присуща вообще – ну чуть-чуть хотя бы?
Уже на середине моей филиппики Герцог начал тихонько хихикать, а к финальному вопросительному знаку уже смеялся в голос, из деликатности, видимо, несколько сдерживаясь, чтобы не заглушать меня и разбирать, что я говорю.
– «Судьбы». «Ответственность». Вы идеальный переводчик для Ирмы, меда. Прямо настоящее дежавю.
– Ответьте на мой вопрос, пожалуйста.
– Я с радостью удовлетворю ваше любопытство, как только вы сообщите мне о его мотивах. Которые мне более-менее очевидны, но вам будет полезно. Давайте считать, что наставничество, которого вы от меня хотите в такой неоднозначной форме, вступило в силу и распространится на данный конкретный разговор. Но не дальше.
По-моему, я все-таки понимала, что совершенно не понимаю, о чем вообще говорю. На миг я сама себе показалась невероятно скучной и глупой. Уставилась в окно. За окном был юг весенней Москвы и море неба. Умудрялись как-то хорошеть, хотя бы раз в году, грязно-белые брежневские девятиэтажки. Окна бы надо помыть, вообще говоря. Фион тьернан Коннер Эган молча ждал, пока я соберусь для ответа. А я почему-то начисто забыла, что первой задала вопрос.
– Потому что мне завидно, Герцог. Что может быть лучше прошлого, если оно – гербарий, сколь угодно занимательный и редкий, с которым можно делать что угодно? Запаянный в вечность, нестареющий, мой навсегда? Так я устроена: все самое прекрасное должно поскорее перейти из настоящего, которое шевелится, в прошлое, которое засохло. Вся моя жизнь – череда умерщвлений. А умные книжки – и ваши ребята – говорят, что нет ничего лучше живой, текущей неопределенности. Если ее не бояться. А со мной все понятно, да, вы правы. С Ирмой – нет. С Альмошем – чуть менее, но тоже нет. И вообще со всеми вашими. Вы зашили им ген неопределенности. Насколько по доброй воле и сознательно они приняли от вас это хирургическое вмешательство – не знаю. И, конечно, нет ничего бессмысленнее, чем задавать этот вопрос хирургу. Может, стоит спросить самих ваших ребят, которых вы выдернули из их цветочных горшков и пересадили каждого в какую-то совсем уж неведомую посуду. Или вообще в открытый грунт. Мне очень хотелось бы не имитировать настоящее и не перебирать сухие цветочки, а попробовать сидеть на клумбе, живьем. И мне нужны вы, вы все, но в первую очередь – Ирма, потому что, как мне кажется, она знает про это хотя бы что-то. Она была на моем месте, в свои девятнадцать.